Казаки, атаманы и добрые убийцы
Jan. 30th, 2017 04:15 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
voencomuezdОтряд лабинских казаков войскового старшины Солоцкого, Кубань, начало июля 1918 г.:
Мне как офицеру генштаба, прибыв на место расположения Солоцкого, оставалось только выразить ему восхищение по поводу выбранного им места. Знакомясь с положением отряда и его комсоставом, мне пришлось расспросить Солоцкого о его деятельности до нашей /218/ встречи. Оказалось, что он — универсант, исключенный из университета за политическую деятельность (левый эс-эр), а позже — приговорен к ссылке. По происхождению — кубанский казак Лабинского отдела. После приговора к ссылке ему удалось бежать за границу и там закончить университетское образование. С объявлением войны он вернулся в Россию и дослужился до чина есаула (я его называю войсковой старшина по последнему чину в Добровольческой армии). Погон ни он, ни его отряд не носил, считая это нежелательным, как не соответствующим идее равенства и как совершенно не русское. Мое возражение было, что хотя это и не русское, но надеть их надо в силу приказа Добрармии, в состав которой я уже вхожу, а остальные решили войти — равенство же это не нарушит, потому что различие должностей, пока существует война, и, следовательно, армия, все равно где-нибудь да должно обозначиться. Я исполнил приказ организации, в которую я вступил ради спасения (тогдашняя идеология, двигавшая восстание), и требую от входящих ко мне исполнения того же приказа. Никаких возражений со стороны Солоцкого на это не последовало, и он приказал немедленно своим казакам надеть, а если нет, нарисовать погоны.
Слащев Я.А. О Добрармии в действии в 1918 году. Ч. 1. Публикация А.С. Пученкова // Новейшая история России. 2015. № 3 (14). С. 217-218.
У этого Солоцкого есть интересная особенность. Ни один человек, который с ним сражался, ни разу не упоминает его имени. Исключительно фамилию. Более того, оно и сейчас неизвестно. Смог найти только это: Солоцкий Федор (возм. Владимир) — казак ст. Владимирской ККВ, окончил университет за границей. Раз уж награды имел, что мешает посмотреть наградные списки, что, так много Солоцких на свете?
А статья интересная, да. Господин генерал Слащов рассказывает в Советском Союзе, как начинал свою карьеру - книга, увы, из истпарта так и не вышла, а жаль. В конце особенно поразил... классовый анализ Кубанского восстания лета 1918 года! Господин генерал в "Совдепии" еще и верхами марксизма овладел! А вы говорите, Тухачевский, карьеризм...
Особенно заинтересовали характеристики Шкуро:
Вообще в смысле казней Шкура был полной противоположностью Покровскому (тоже казачьему генералу, который был глупо жесток, в то же время Шкура не подходил и под категорию твердых начальников, видевших в этом печальную необходимость. У него в отряде в то время бывали случаи самосуда казаков над пленными на поле боя, как это постоянно бывало в гражданской войне (с этим он тоже слабо боролся), но сам он не подписывал смертных приговоров, даже приговор над Петровым подписал я. Иногда он миловал лиц, из казаков и иногородних, явно преступных во всех смыслах, несмотря на мой доклад. А так как в партизанском отряде наказанием преступника могла быть только смерть, либо освобождение, то масса грабителей и убийц продолжали свое преступное дело и наводняли район прохождения отряда. Его милость мародерам и грабителям стали мне до известной степени понятны, когда я уличил его в приеме денег от казаков после явного грабежа. С другой стороны, его милосердие имело и свои хорошие стороны, потому что милость эта касалась и политических врагов, и потому не разжигала политических страстей. (Как он действовал с августа 1918 г., когда я с ним расстался, сказать не берусь).
Очень напоминает то, что писал о нем господин Елисеев:
http://www.dk1868.ru/history/s_korn_konn4.htm
Я не берусь утверждать, что все то, что я сейчас приведу — абсолютно верно, но в штабе Шкуро утверждали, отнюдь без желания поставить себе или своему вождю в заслугу: за весь длительный и обильный всяческими осложнениями поход отряда Шкуро по Ставрополью и северной части Кубани только один раз назначенный военно-полевой суд приговорил подсудимого к высшей мере наказания — к смертной казни. И это был комиссар Петров — бывший местный штабс-капитан, прославившийся жестокостью. Он бежал из Ставрополя с деньгами и пулеметами на автомобиле. В селе Кугульта его и четырех его спутников захватила авангардная сотня. Был назначен суд, председателем которого был офицер отряда, юрист по образованию, а членами суда — выборные казаки-старики от каждого полка.
Этот суд приговорил Петрова и всех, кто был с ним, к смертной казни. Считая, что такое наказание по отношению к спутникам Петрова слишком сурово, Шкуро приговор не утвердил, а перенес дело на решение всего отряда. И вообще — как подписать смертный приговор? На каком основании? Громада отряда здесь — верховная власть. Пусть она и решает!
Сначала Шкуро удалось доказать невиновность бывших при Петрове шофера и его помощника [Елисеев, конечно, не подозревает, что это было с подачи Слащева] и их отпустили на все четыре стороны. По отношению к остальным трем подсудимым — из рядов отряда слышались крики: “Смерть!.. Смерть!..”
После этого Шкуро утвердил смертный приговор Петрову, а двум его приближенным высшую меру наказания заменил “поркою”. Отряд с таким мнением согласился. Их выпороли и отпустили. Петров же перед смертью просил, чтобы его тело отправили матери, что и было выполнено. Это было в селе Константиновском. Участники рассказывали, что Петров умер мужественно.
Шкуро дрался с организованной воинской силой красных, а с мирным населением обращался хорошо: “Не трогайте меня, — и я вас не трону!” Кормиться отряду надо. Население — давай продовольствие. Иногда отпущенное населением продовольствие и фураж оплачивались, если касса отряда не пуста, если при предыдущей стычке с красными в нее что-то попало. В противном случае — кормились “за русское спасибо” и выдавались квитанции с обязательством уплатить при соединении с Кубанским войсковым правительством.
Тело и впрямь отправили. Положили на подводу и отправили в Ставрополь с угрозами - - что даже Шкуро на судебном процессе признал. Слащев про "жестокость" Петрова, кстати, ничего не говорит - обычный авантюрист, подладившийся к солдатам штабс-капитан, попался при проведении мобилизации, сдал всех, кого мог, но прощение не заслужил. Про подводу, правда, тоже не говорит. Шкуро обошелся еще проще - у него в воспоминаниях о Петрове ни слова!
Разговоры о доброте Шкуро на фоне широкоизвестных грабежей и издевательств шкуровцев в 1919 г. или эпизода, когда Шкуро лично повесил пять "комиссаров" в захваченном Воронеже, выглядят весьма необычно. Но так да, добряк был Шкуро еще тот. От его доброты птички плакали и деревья пели.
http://www.darial-online.ru/2002_1/gagiev.shtml
Через некоторое время появился генерал Шкуро – синяя черкеска, серая кубанка, красные околышки, широкие белые погоны. Он был низенького роста, но плотный, поворотливый, шустрый. Восхищаясь собой, рассказывал, как расстреливал большевиков, как издевался над ними, говорил, что в скором будущем покончит с ними и бандитов больше не будет. Все большевики исчезнут, и мы, наконец, будем жить спокойно. На этих словах он повернулся ко мне и, указав на меня пальцем, спросил: “А это что за личность?” “Он нам пригодится, будет работать с нами, – ответил ему полковник. – Я думаю, генерал, что вы приютите его у себя”. Я ответил, что гусь свинье не товарищ и наша совместная работа возможна только тогда, когда мы поднимаем друг против друга оружие. Только это и может быть нашей совместной работой. “Как же тебя жиды опутали, бедный горец. Это ведь жидовская власть. Когда это было, чтобы кавказец подчинялся жидовской власти? Неужели они тебя переделали, вбили в голову такие безумные фразы, которые просто не хочется слышать?” Что было дальше, можете представить сами.
Автор этих слов писал воспоминания чуть ли не при смерти, описывая, как его избивали до полусмерти в Харьковской контрразведке, так что, думаю, вряд ли он хотел врать.
(Попутно - вообще очень забавно сравнивать воспоминания Слащева и кубанцев).
Полковник Шкуро, отправляясь для доклада в Тихорецкую, послал большевистским комиссарам в город Ставрополь требование очистить город, иначе угрожал подвергнуть его бомбардировке тяжелой артиллерией.
...
В Птичьем я составил ультиматум к большевистским властям Ставрополя, в котором потребовал сдачи города в 24-х часовой срок, угрожая в противном случае разгромить его тяжелой артиллерией (у меня не было ее [152] не только тяжелой, но и легкой); в случае же добровольной сдачи обещал прощение захваченным большевикам.
...
Я уже двинулся на Птичье-Моздокское, откуда мною была послана телеграмма Ставропольскому Совнаркому и Совету, «чтобы не подвергать города разрушению обстрелом тяжелой артиллерии, красным силам покинуть Ставрополь. Общественным организациям выехать навстречу отряду». Так и случилось (хотя у меня не было не то чтобы тяжелой, но просто ни одной пушки).
Много у побед отцов...
Там вообще в мемуарах абы что. Шкуро и Елисеев лицемерно плачутся о том, как злые краснюки убили много офицеров под руководстом аццкого матроса Шпака, которого потом кубанцы доблестно убили - и ни слова, что 10 июля при наступлении на Ставрополь в городе было восстание подпольной организации, которое смогли подавить только благодаря Шпаку, командиру с Медвеженского боевого участка. И этот козел, сволочь такая, довольно дерзко им мешал своими рейдами потом, лично руководя артиллерией на грузовиках. Настоящий коммуняка! Или вот Елисеев упоминает, что военным губернатором Ставрополя сделали какого-то Уразова, под которым он имеет в виду М.А. Уварова. Слащев говорит про Глазенапа, хотя это действительно был Уваров. И т.д.
Забавно, но говоря о многих других кровавых атаманах, ближайшие очевидцы упоминают, что их главными качествами были не жестокость и садизм, а... слабохарактерность.
К вопросу о характеристике самого Красильникова я должен сказать, что он человек – безусловно, честный, но политически совершенно безграмотный и вообще человек малоразвитый, к тому же слабохарактерный и легко поддающийся чужим влияниям. В политическом отношении в Омске и Иркутске он был всецело под влиянием Волкова, в Канске – под влиянием розановского начальника контрразведки и заведовавшего оперативной частью штаба капитана Крашенинникова, которым и был дан в красильниковский полк в качестве начальников штаба по оперативной части сперва капитан Баумгартен, а затем ротмистр Белянушкин, который отличался особой кровожадностью.
...
По натуре — человек высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактерный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо — к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжении, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Самые страшные убийцы - это те, которые добрые...
Мне как офицеру генштаба, прибыв на место расположения Солоцкого, оставалось только выразить ему восхищение по поводу выбранного им места. Знакомясь с положением отряда и его комсоставом, мне пришлось расспросить Солоцкого о его деятельности до нашей /218/ встречи. Оказалось, что он — универсант, исключенный из университета за политическую деятельность (левый эс-эр), а позже — приговорен к ссылке. По происхождению — кубанский казак Лабинского отдела. После приговора к ссылке ему удалось бежать за границу и там закончить университетское образование. С объявлением войны он вернулся в Россию и дослужился до чина есаула (я его называю войсковой старшина по последнему чину в Добровольческой армии). Погон ни он, ни его отряд не носил, считая это нежелательным, как не соответствующим идее равенства и как совершенно не русское. Мое возражение было, что хотя это и не русское, но надеть их надо в силу приказа Добрармии, в состав которой я уже вхожу, а остальные решили войти — равенство же это не нарушит, потому что различие должностей, пока существует война, и, следовательно, армия, все равно где-нибудь да должно обозначиться. Я исполнил приказ организации, в которую я вступил ради спасения (тогдашняя идеология, двигавшая восстание), и требую от входящих ко мне исполнения того же приказа. Никаких возражений со стороны Солоцкого на это не последовало, и он приказал немедленно своим казакам надеть, а если нет, нарисовать погоны.
Слащев Я.А. О Добрармии в действии в 1918 году. Ч. 1. Публикация А.С. Пученкова // Новейшая история России. 2015. № 3 (14). С. 217-218.
У этого Солоцкого есть интересная особенность. Ни один человек, который с ним сражался, ни разу не упоминает его имени. Исключительно фамилию. Более того, оно и сейчас неизвестно. Смог найти только это: Солоцкий Федор (возм. Владимир) — казак ст. Владимирской ККВ, окончил университет за границей. Раз уж награды имел, что мешает посмотреть наградные списки, что, так много Солоцких на свете?
А статья интересная, да. Господин генерал Слащов рассказывает в Советском Союзе, как начинал свою карьеру - книга, увы, из истпарта так и не вышла, а жаль. В конце особенно поразил... классовый анализ Кубанского восстания лета 1918 года! Господин генерал в "Совдепии" еще и верхами марксизма овладел! А вы говорите, Тухачевский, карьеризм...
Особенно заинтересовали характеристики Шкуро:
Вообще в смысле казней Шкура был полной противоположностью Покровскому (тоже казачьему генералу, который был глупо жесток, в то же время Шкура не подходил и под категорию твердых начальников, видевших в этом печальную необходимость. У него в отряде в то время бывали случаи самосуда казаков над пленными на поле боя, как это постоянно бывало в гражданской войне (с этим он тоже слабо боролся), но сам он не подписывал смертных приговоров, даже приговор над Петровым подписал я. Иногда он миловал лиц, из казаков и иногородних, явно преступных во всех смыслах, несмотря на мой доклад. А так как в партизанском отряде наказанием преступника могла быть только смерть, либо освобождение, то масса грабителей и убийц продолжали свое преступное дело и наводняли район прохождения отряда. Его милость мародерам и грабителям стали мне до известной степени понятны, когда я уличил его в приеме денег от казаков после явного грабежа. С другой стороны, его милосердие имело и свои хорошие стороны, потому что милость эта касалась и политических врагов, и потому не разжигала политических страстей. (Как он действовал с августа 1918 г., когда я с ним расстался, сказать не берусь).
Очень напоминает то, что писал о нем господин Елисеев:
http://www.dk1868.ru/history/s_korn_konn4.htm
Я не берусь утверждать, что все то, что я сейчас приведу — абсолютно верно, но в штабе Шкуро утверждали, отнюдь без желания поставить себе или своему вождю в заслугу: за весь длительный и обильный всяческими осложнениями поход отряда Шкуро по Ставрополью и северной части Кубани только один раз назначенный военно-полевой суд приговорил подсудимого к высшей мере наказания — к смертной казни. И это был комиссар Петров — бывший местный штабс-капитан, прославившийся жестокостью. Он бежал из Ставрополя с деньгами и пулеметами на автомобиле. В селе Кугульта его и четырех его спутников захватила авангардная сотня. Был назначен суд, председателем которого был офицер отряда, юрист по образованию, а членами суда — выборные казаки-старики от каждого полка.
Этот суд приговорил Петрова и всех, кто был с ним, к смертной казни. Считая, что такое наказание по отношению к спутникам Петрова слишком сурово, Шкуро приговор не утвердил, а перенес дело на решение всего отряда. И вообще — как подписать смертный приговор? На каком основании? Громада отряда здесь — верховная власть. Пусть она и решает!
Сначала Шкуро удалось доказать невиновность бывших при Петрове шофера и его помощника [Елисеев, конечно, не подозревает, что это было с подачи Слащева] и их отпустили на все четыре стороны. По отношению к остальным трем подсудимым — из рядов отряда слышались крики: “Смерть!.. Смерть!..”
После этого Шкуро утвердил смертный приговор Петрову, а двум его приближенным высшую меру наказания заменил “поркою”. Отряд с таким мнением согласился. Их выпороли и отпустили. Петров же перед смертью просил, чтобы его тело отправили матери, что и было выполнено. Это было в селе Константиновском. Участники рассказывали, что Петров умер мужественно.
Шкуро дрался с организованной воинской силой красных, а с мирным населением обращался хорошо: “Не трогайте меня, — и я вас не трону!” Кормиться отряду надо. Население — давай продовольствие. Иногда отпущенное населением продовольствие и фураж оплачивались, если касса отряда не пуста, если при предыдущей стычке с красными в нее что-то попало. В противном случае — кормились “за русское спасибо” и выдавались квитанции с обязательством уплатить при соединении с Кубанским войсковым правительством.
Тело и впрямь отправили. Положили на подводу и отправили в Ставрополь с угрозами - - что даже Шкуро на судебном процессе признал. Слащев про "жестокость" Петрова, кстати, ничего не говорит - обычный авантюрист, подладившийся к солдатам штабс-капитан, попался при проведении мобилизации, сдал всех, кого мог, но прощение не заслужил. Про подводу, правда, тоже не говорит. Шкуро обошелся еще проще - у него в воспоминаниях о Петрове ни слова!
Разговоры о доброте Шкуро на фоне широкоизвестных грабежей и издевательств шкуровцев в 1919 г. или эпизода, когда Шкуро лично повесил пять "комиссаров" в захваченном Воронеже, выглядят весьма необычно. Но так да, добряк был Шкуро еще тот. От его доброты птички плакали и деревья пели.
http://www.darial-online.ru/2002_1/gagiev.shtml
Через некоторое время появился генерал Шкуро – синяя черкеска, серая кубанка, красные околышки, широкие белые погоны. Он был низенького роста, но плотный, поворотливый, шустрый. Восхищаясь собой, рассказывал, как расстреливал большевиков, как издевался над ними, говорил, что в скором будущем покончит с ними и бандитов больше не будет. Все большевики исчезнут, и мы, наконец, будем жить спокойно. На этих словах он повернулся ко мне и, указав на меня пальцем, спросил: “А это что за личность?” “Он нам пригодится, будет работать с нами, – ответил ему полковник. – Я думаю, генерал, что вы приютите его у себя”. Я ответил, что гусь свинье не товарищ и наша совместная работа возможна только тогда, когда мы поднимаем друг против друга оружие. Только это и может быть нашей совместной работой. “Как же тебя жиды опутали, бедный горец. Это ведь жидовская власть. Когда это было, чтобы кавказец подчинялся жидовской власти? Неужели они тебя переделали, вбили в голову такие безумные фразы, которые просто не хочется слышать?” Что было дальше, можете представить сами.
Автор этих слов писал воспоминания чуть ли не при смерти, описывая, как его избивали до полусмерти в Харьковской контрразведке, так что, думаю, вряд ли он хотел врать.
(Попутно - вообще очень забавно сравнивать воспоминания Слащева и кубанцев).
Полковник Шкуро, отправляясь для доклада в Тихорецкую, послал большевистским комиссарам в город Ставрополь требование очистить город, иначе угрожал подвергнуть его бомбардировке тяжелой артиллерией.
...
В Птичьем я составил ультиматум к большевистским властям Ставрополя, в котором потребовал сдачи города в 24-х часовой срок, угрожая в противном случае разгромить его тяжелой артиллерией (у меня не было ее [152] не только тяжелой, но и легкой); в случае же добровольной сдачи обещал прощение захваченным большевикам.
...
Я уже двинулся на Птичье-Моздокское, откуда мною была послана телеграмма Ставропольскому Совнаркому и Совету, «чтобы не подвергать города разрушению обстрелом тяжелой артиллерии, красным силам покинуть Ставрополь. Общественным организациям выехать навстречу отряду». Так и случилось (хотя у меня не было не то чтобы тяжелой, но просто ни одной пушки).
Много у побед отцов...
Там вообще в мемуарах абы что. Шкуро и Елисеев лицемерно плачутся о том, как злые краснюки убили много офицеров под руководстом аццкого матроса Шпака, которого потом кубанцы доблестно убили - и ни слова, что 10 июля при наступлении на Ставрополь в городе было восстание подпольной организации, которое смогли подавить только благодаря Шпаку, командиру с Медвеженского боевого участка. И этот козел, сволочь такая, довольно дерзко им мешал своими рейдами потом, лично руководя артиллерией на грузовиках. Настоящий коммуняка! Или вот Елисеев упоминает, что военным губернатором Ставрополя сделали какого-то Уразова, под которым он имеет в виду М.А. Уварова. Слащев говорит про Глазенапа, хотя это действительно был Уваров. И т.д.
Забавно, но говоря о многих других кровавых атаманах, ближайшие очевидцы упоминают, что их главными качествами были не жестокость и садизм, а... слабохарактерность.
К вопросу о характеристике самого Красильникова я должен сказать, что он человек – безусловно, честный, но политически совершенно безграмотный и вообще человек малоразвитый, к тому же слабохарактерный и легко поддающийся чужим влияниям. В политическом отношении в Омске и Иркутске он был всецело под влиянием Волкова, в Канске – под влиянием розановского начальника контрразведки и заведовавшего оперативной частью штаба капитана Крашенинникова, которым и был дан в красильниковский полк в качестве начальников штаба по оперативной части сперва капитан Баумгартен, а затем ротмистр Белянушкин, который отличался особой кровожадностью.
...
По натуре — человек высшей степени добрый и отзывчивый, но абсолютно бесхарактерный и безвольный. Как и все забайкальские казаки, правды никогда не скажет. Склонен к суеверию, и говорить не надо — к авантюрам, и честолюбив.
Случайно вынесенный на ту высоту, о которой не мог и мечтать, никогда не мог и не умел разбираться в людях его окружающих, а как человек безвольный, всегда и во всем было мнение последнего, и, таким образом, иногда по одному и тому же вопросу бывало пять и больше распоряжении, совершенно противоположных между собой. Способен был отдать распоряжение, даже написать его письменно от его имени, но потом совершенно отказаться от своих слов, отрицая, что никогда подобного распоряжения не отдавал. Так, в 1919 году Семенов ездил в Мукден, к Чжан-Цзо-Лину, для переговоров по поводу выступления его со своими войсками против Советской власти, и по поводу восстановления в Китае монархии. План этот был Семенову предложен ненормальным Унгерном.
Самые страшные убийцы - это те, которые добрые...
