voencomuezd | Приключения финского русского

Я уже упоминал, что купил эту книгу. Теперь сканирую.

Книга воспоминаний лейтенанта Русского Императорского флота Бориса Бьеркелунда (1895—1978), рассказывает о детстве, проведенных на Петербургской (Петроградской) Стороне, а также рисует картину революции 1917 г. и жизни в Петрограде в первые послереволюционные годы. Интересно и живо написанные мемуары, содержащие множество наблюдений и размышлений автора, заставят окунутся в эпоху и будут несомненно, интересны и широкому кругу читателей, увлекающихся прошлым России.

Пока книжка готовится к переводу в пдф-дижавю, вкратце перескажу содержание.
Сразу предупреждаю, в Гражданской автор не участвовал и всю войну просидел в тылу. откровений не ждите.

Борис Владимирович Бьёркелунд родился в Питере в 1893 году. Дел землевладелец, отец подрядчик, мама дочь инженера "Нобеля", смотритель императорских приютов. Сам он окончил реальное училище, Морской Е.И.В.Н.Ц. корпус и стал в 1915 г. мичманом. Служил на линкоре "Петропавловск", чуток воевал, потом стал свидетелем Смуты, в ходе которой его чуть не убили - как уверяет сам Бьёркелунд, совершенно ни за что. Как и положено настоящему офицеру-монархисту, он не стал сражаться против революции за всяких революционеров-Корниловых, а просто уволился и занялся коммерцией. В короткий срок хитрец сколотил себе состояние на спекуляции, но тут - новый облом! Октябрь. Пришлось Бьеркелунду перебиваться случайными заработками и служить у большевиков. Так как он был финского происхождения, то выбил себе гражданство, но, перед тем свалить за сервелатом, послужил немного красным в хозорганах. В 1921 году оказался вовлечённым в финскую разведсеть и поставляет подполью оружие. Это весьма любопытно в связи с Кронштадтским мятежом... В 1922 г. группу, правда, раскрыли, но вместе с ней зачем-то посадили и его жену и якобы вместе с дочерью (так написано в предисловии, я тут не причем!)

Переселившись в Финляндию, получает место дипкурьера Финляндского МИД в Советской России, затем — место в Финском Генштабе. Период Второй мировой войны прожил как частный гражданин. В 1945 году был арестован в своей квартире и отправлен в СССР в числе двадцати так называемых «узников Лейно» (по имени министра внутренних дел Ю. Лейно, выдавшего арестованных комиссии А. Жданова). Домой возвратился через десять лет. В 1966 году на финском языке вышла его книга о времени проведённом в ГУЛАГе. Русский вариант воспоминаний «Путешествие в страну всевозможных невозможностей» публиковался с сокращениями газетой «Русская жизнь» (Калифорния) в 1971–1972 гг. Скончался в 1976 году.

Ничего этого в книге нет, так как она заканчивается 1920 годом.
В целом - махровая контра, ничего не забывшая и ничему не научившаяся. Но интересного кое-что есть.

Сначала он рассказывает о детстве на Петербургской стороне, про деревянные дома и бегающих собак. Ничего интересного. Позабавило, что его бабушка до самой смерти не научилась пользоваться телефоном. Сейчас тоже такие бабушки есть))
Дальше сразу революция. Почему?

В начале февраля начальство сообщило нам, что ввиду тревожного положения наш отъезд откладывается на некоторое время, и что мы вероятно вернёмся на корабли не раньше начала марта месяца. Однако ни я, ни мои товарищи не усмотрели в этом распоряжении ничего угрожающего; мы недоумевали, какое отношение мы с нашими новобранцами имеем к заводским забастовкам, среди моих знакомых приходилось слышать о брожении на почве нехватки продуктов. Сам я нигде и ни в чём недостатка не испытывал и считал, что во время войны, когда «всё для фронта», недостатки и нехватки естественны, и что они компенсируются теми высокими заработками, которые имеют фабричные рабочие. Я думаю, что не только я, но и большинство моего окружения не отдавали себе отчёта в серьёзности положения.

Считал он. Контора считает.
Ну ладно. Ночью 27-го февраля его вызвали в экипаж в полной форме и с оружием.

Обмундировавшись по-строевому, т.е. в высоких сапогах, с палашом и револьвером поверх шинели, я повертелся перед большим трюмо в зале и, оставшись доволен своей внешностью, отправился в экипаж.

Как представлю себе эту картину... ))))
Дальше началась тянучка. Ждали Гирса, но он не пришел. Пропустили Гвардейский экипаж, зачем-то шедший к Таврическому дворцу (знал бы автор, зачем!). Начались какие-то грабежи, погромы и так далее. А потом стало известно, что власть у комитета Госдумы. Бьеркелунд сник, но когда командир отпустил всех по домам, что сделал? Нет, не остался защищать порядок в экипаже, а пошел к невесте. По дороге раздавались мелодичные трели пулеметов... Автор упоминает про них.

Об этих пулемётах на крышах говорилось и писалось много и почти везде утверждалось, что пулемёты были установлены полицией при наступлении тревожного времени для «подавления революции». Фактически дело обстояло так, что пулемёты были установлены военными властями ещё в 1914-ом году для отражения налётов Цеппелинов, которых весьма опасались. Находились эти пулемёты в ведении полиции. Кому из начальства пришло в голову использовать их так, как они были использованы, я не знаю, но это, как и всё, что делалось людьми, возглавлявшими власть во время революции, было глупостью. Такое пулемётное гнездо на крыше могло быть опасным для находившихся в нём, а отнюдь не для бунтующей черни, так как обстреливать они могли только на дальнем расстоянии, а угол обстрела не давал им возможности для самозащиты. За эту глупость десятки городовых поплатились жизнью: были зверским образом убиты чернью при энергичном содействии будущих русских интеллигентов, а именно студентов, которые в центральных частях города изображали милицию. Аналогичной организацией в рабочих районах была «красная гвардия».

Это очень любопытно, учитывая, что некоторые говорят, будто никаких пулеметов у полиции не было. Дескать, официально никаких пулеметов петроградской полиции выдано не было, номера не совпадают. Ну, как видите, вполне себе были.

Следующим утром мичман-~~балбес~~ стоял на набережной у Линейной, ждал свой экипаж, присягавший Думе и думал, что щас царь вызовет пару корпусов и революции хана. Он был так уверен, что даже грабежи лавок не стал прерывать - мол, раз нас, офицеров, лишили функции защищать частное имущество, то мы ничего не будем делать. "Назло кондуктору куплю билет и пойду пешком!"
Вечером его попытались убить и этот момент весьма непонятен. Если верить Бьеркелунду, он застал в ротном помещении каких-то матросов, выпущенных из Литовского замка. Он приказал накормить их, отвернулся и пошел, но тут какие-то матросы-новобранцы решили его убить.
Описывает он все это так:

Казалось, инцидент был исчерпан, и я двинулся дальше. Но не успел я дойти до дверей, как за моей спиной раздался свист и гогот, я быстро обернулся, наступила тишина, я обратил внимание на то, что группа, стоявшая посередине роты, возросла.
- Что такое? - сказал я, - кто свистал? - в ответ ни звука. - Что же это? Или мне показалось? Смотрите, чтобы мне это ещё раз не показалось, тогда может быть худо.
я опять направился к двери. Не успел я дойти до неё, как опять послышался свист и гик, который сразу оборвался, как только я обернулся. Группа по середине ещё возросла и в дверях, ведущих в соседнее помещение, показались лица любопытных.
Я подошёл к группе и окинул её взглядом. Люди стояли с серьезными лицами и хоть в помещении находилось минимально человек 300, можно было слышать, как пролетит муха.
Я знал по Корпусу, как заразительны бывают такие «обклады», поэтому я спокойным голосом спросил:
- Почему вы кричите и гикаете, что с вами случилось? в чём дело?
Вместо ответа откуда-то из задних рядов, расталкивая толпу, выскочило человек 5 матросов из новобранцев с винтовками на перевес и один из них с выпученными глазами заорал на меня:
- Почему вы здесь распоряжаетесь?
- Потому что я дежурный офицер, ֊ ответил я.
- Отчего же вы без шарфа?
- Слава Богу, что я в штанах, ֊ улыбнулся я, - меня только что назначил дежурным Командир Экипажа, а шарф у меня дома.
Тут я заметил, что ротное помещение забито народом до крайности; задние, очевидно, чтобы лучше видеть, влезли на верхние нары и, благодаря тому, что они стояли во весь рост, создавалось впечатление, что помещение заполнено до потолка.
Один из стоящих передо мной с винтовкой стал дрожащими руками вкладывать в магазин обойму, а так как штык был почти вплотную ко мне, я ударил по винтовке, отводя таким образом дуло от себя, и воскликнул:
- Что ты, с ума сошёл, что ли? в кого ты хочешь стрелять?
От толчка он рассыпал патроны и стал собирать их с полу; другой ответил за него:
- В вас, Ваше Благородие.
В этот момент кто-то сзади схватил меня за погоны и сорвал их. Это произвело на меня потрясающее впечатление, я схватился руками за лицо, будто получил оплеуху.
Когда я через секунду отнял руки, вся картина изменилась, круг передо мной сделался больше и в нём толкалось с винтовками человек двадцать, что-то крича. Шёл крик и из толпы. Одни кричали: «Бей его, бей! Чего смотрите?» Другие: «У него револьвер, он будет стрелять». Третьи: «Не стреляйте, не стреляйте, попадёте в своих».
В этот критический для меня момент, протолкался вперёд небольшого роста, коренастый кондуктор с чёрными усами и, покрывая своим голосом гул, закричал:
- Ребята, ребята, что Вы делаете? Почто ротного командира обижаете?
Дальше ему говорить не дали; кто-то ударил его сзади прикладом по голове и он упал. Ещё кто-то схватил его за ноги и он был вытащен из круга. Дальнейшая судьба его осталась для меня неизвестной.
В этот момент я понял, что пропал. Какие-то люди с криком: «Обыскать его, обыскать!» стали шарить по моим карманам, я видел промелькнувший бумажник, машинально вырвал у кого-то из рук мой серебряный портсигар, который в тот же момент был вырван из моих рук и исчез где-то в воздухе, а сам я оказался прижатым к стене.
Вероятно это было бы последним переживанием в моей жизни, если бы неожиданно руки, со всех сторон меня щупавшие, не исчезли и передо мной не стоял вестовой лейтенанта Ушнева.
- Вам надо уходить, - тихо сказал он мне. - Ребята! Товарищи! Так нельзя, за это ответить придётся. Его надо в Экипажный Революционный комитет сдать, там уж знают, как с ним поступить.
Я не знаю, громко он говорил или нет, как не знаю, какое впечатление произвели его слова. Он говорил что-то ещё, но рёв толпы покрыл всё. «Кидай его в окно, кидай! Чего смотришь?».
От меня до окна, в которое меня собирались выбросить, было метров тридцать забитого народом пространства. Подоконник окна находился выше человеческого роста, а стены дома были в полтора метра толщины; само помещение находилось в четвёртом этаже, но так как высота этажей была очень большая, то фактически это соответствовало шестому этажу нормального городского дома.

В общем, его чуть не скинули, но он все-таки вырвался и ушел.

После этого он уволился и зажил гражданским. Кстати, подробно пишет об убийствах офицеров на Балтфлоте. Вроде как, по его словам, убивала какая-то небольшая кучка людей, которая перетянула на свою сторону большинство матросов. Разумеется, уверен он, дело не обошлось без немецких шпионов и (внимание!) эсеров, которые пытались "обезглавить флот". Подробнее см. здесь: http://lepassemilitaire.ru/pervye-dni-revolyucii-v-baltijskom-flote-boris-berkelund/

Эсеры виноваты в убийствах морских офицеров. Да, такого раньше никто не писал. Кстати, он же утверждает, что и Кронштадтское восстание - дело рук эсеров. Но подробнее так и не написал.

А сам Бьеркелунд занялся коммерцией. Продавал недвижимость и товары под вывеской "Шведской комиссии". Быстро срубил 20 тысяч. Потом ему перепала сделка по продаже проволочных гвоздей от завкома лесообделочного завода Макарова - там как раз ликвидировали военный отдел. Как он сам хвастает, купил он их по цене Военного ведомства, а продал по пятерной себестоимости. Деньги перевел в шведское золото. Эффективный собственник, ничего не скажешь. Это весьма любопытно. Мы много знаем жизни рабочих и солдат в 1917 году, а вот о жизни буржуазии не представляем.

После Октября, как пишет автор, жизнь особо не изменилаь - только все стало еще дороже. Описывает он и нравы тогдашней, прости господи, культуры средних слоев.

Время от времени мы всё же посещали театры, служившие нам единственным развлечением. Особенно я любил театр Сабурова в Пассаже, где ставились трёхактовые пьесы с участием Грановской и Надеждина.

Кинематограф был немой и так как мимические сцены не всем были понятны, то вместе с входными билетами выдавались программы с кратким содержанием происходящего на экране. Эти программы были одной из специальностей нашей типографии и почти все кинематографы заказывали их у нас. Благодаря этому мы знали, где и что идёт и что стоит посмотреть. Однако ходить в другие части города было рискованно и мы посещали только ближайшие кинематографы.

Фильмовые аппараты были тогда не совершенны, и в течение сеанса, пока менялись катушки с фильмой, устраивались один-два антракта, во время которых публику развлекали дивертисментом. Особенным успехом пользовались куплетисты. Некоторых из них встречали дружными аплодисментами. Любимцем дам был куплетист Савояров, выступавший во фраке, цилиндре и с моноклем. Его коронными номерами были: «Маша Киса, Маша Киса, мяу, мяу, мяу» и «Луна, луна, сама ты, чёрт, пьяна и светишь на фуфу - тьфу!» В этой песне особый восторг вызывал стеклянный плевок на тонкой резинке, который он выплёвывал в первые ряды публики и который в лучах прожектора летел ему обратно в рот. Другой куплетист был Баронский, элегантный, красивый господин, выступавший в жакете, клетчатых светлых брюках и белых гетрах. Он посвящал свои куплеты сатире на большевиков и пользовался большим успехом у мелкобуржуазной публики, но бедняга не успел во время остановиться и был расстрелян в 1919 году.

Гениально. Номер с плевком должен немедленно быть реализовать Камеди Клаб, ящитаю.
Потом он начала искать финского гражданства, но пока его не было, пришлось мобилизовать добровольно-принудительным методом на Балтфлот.

К лету место моей службы ликвидировалось, но у меня сохранилось удостоверение о службе там, действительное до конца года. Но тут произошла новая неприятность и со стороны, откуда я её меньше всего ожидал, а именно со стороны флота. Меня вызвали в Адмиралтейство и там предложили подписать контракт на добровольную службу на флоте в качестве красного командира. Когда я начал барахтаться и протестовать, то мне прямо сказали, что лучше этого не делать, так как где-то на Соловках открывается специальное место для врагов народа и революции и я могу с лёгкостью попасть туда. Бумаг о финском подданстве я в тот момент ещё не получил. Они находились в комиссариате по делам национальностей на Театральной улице, где комиссаром был Сталин.

Мне ничего не оставалось, как подписать контракт и получить краснофлотский билет с назначением командиром на миноносец «Меткий».

Миноносец стоял у Нового Адмиралтейства. Судьба его прежних командиров была незавидная. Дореволюционный командир его, Витт, был убит во время революции. Следующий - лейтенант Ушнев сбежал, следующий за ним мичман Петропавловский тоже сбежал. Настала моя очередь.

На миноносце был один офицер, инженер-механик, который сообщил мне, что машина правого винта разобрана и находится в ремонте, который вряд ли когда-нибудь будет закончен. Из 60 человек команды на миноносце находятся человек 10, остальные в разъездах по стране за продуктами. Имеющиеся на лицо ничего не делают и делать не хотят, считают себя обманутыми Советской властью. Их демобилизовали в декабре, а теперь, так же как и меня, «добровольно» вернули на службу по договору. Кроме того, пробыв несколько месяцев на родине, они остались крайне недовольными всем, происходящим в провинции, и настроены теперь очень враждебно к власти. На Минной дивизии власть представлена комиссаром Бушем. Он, видимо, латыш, откуда он взялся, никто не знает. Настроение на Минной дивизии было близко к восстанию и говорят, что в Кронштадте ещё хуже. В заключение мой помощник сообщил, что не сегодня-завтра он сам собирается дезертировать, так как в случае восстания, которое безусловно будет подавлено, большевики нас расстреляют.

Ишь ты, недовольны они. И действительно, потом выбросили "лозунг диктатуры Балтфлота". Значит, служить они не хотят, а спекулировать как последние крысы, хотят?

При ознакомлении с кораблём я пришёл в ужас. Грязь была невероятная, корабль кишел крысами. Орудия заржавлены и забиты дрянью, быть употребляемы не могли. Денежные суммы все были розданы под расписки неизвестных лиц и председатель Судового комитета утешил меня тем, что эти деньги не пропавшие, они розданы уехавшим матросам на спекуляцию. Они приезжают и привозят продукты, продают их и пополняют денежный сундук. Председатель довёл до моего сведения, что некоторый процент продуктов отчисляется на кают-компанию на прокорм офицеров и мы можем питаться на корабле лучше, чем население питается на берегу. Паёк отсутствующих и находящихся на спекулятивных поездках продаётся на рынке и деньги поступают тоже на оборот.

Я пожелал узнать, кому я подчинён и где мой начальник; на это никто никаких разъяснений дать не мог и я пошёл к комиссару Бушу. Он был очень вежлив и сказал, что «Меткий» числиться посыльным судном и подчинён Командующему флотом, который находится в Кронштадте, но в данный момент «Меткий» в ремонте и об этом ведутся переговоры с Адмиралтейским заводом. Кто эти переговоры ведёт, он мне сказать не мог, но посоветовал спокойно ждать событий.

Обратите внимание - и с офицерами. В Минной дивизии действительно было офицерское подполье, что интересно.
Оказалось, что для получения вида на жительство в Финляндии почему-то нужно разрешение ЦК Финской компарии. В ЦК Бьеркелунд встретился - угадайте, с кем? - с самим товарище Рахья!

Он плохо говорил по-русски, а я совсем не говорил по-фински.
Просмотрев мои бумаги, он внимательно посмотрел на меня и сказал:

- Печать мы вам поставим, но вам придётся ехать в Петрозаводск, там сейчас расположена наша финская красная армия, которая крайне нуждается в военных специалистах. Отсутствие их у нас было причиной нашего временного поражения, но теперь мы оправимся, начнём наступление и выгоним белых палачей из нашей родины.
Когда я запротестовал против такого предложения и сказал, что хочу ехать не в Петрозаводск, а в Финляндию, где у меня есть родные, то Рахья посмотрел на меня из подлобья и сказал:

- Иностранные подданные бывают разные, могут быть красные, могут быть белые и если вы белый, то ваше место сидеть в Чеке на Гороховой, а не разговаривать у меня в кабинете. Но мы не русские и своих не подводим, идите домой и подумайте; вы получите должность батальонного командира. Во время войны люди быстро делают карьеру, и когда мы придём в Гельсингфорс, вы получите очень хорошую должность.

Я указал ему, что не знаю финского языка и не представляю себе, как я буду командовать, на что он возразил, что через несколько месяцев я научусь выражать самое необходимое, а через год буду уже свободно говорить по-фински.

Я ушёл от него озадаченный, ничего не добившись, а на другой день отправился к комиссару Бушу и, сообщил ему, что меня хотят забрать в финскую красную армию, получил от него бумагу, что никуда с флота уволен быть не могу, как высококвалифицированный специалист, с этой бумагой я явился обратно в Ц.К. финской коммунистической партии, но Рахья там не застал - вместо него сидела какая-то девица, которая равнодушно просмотрев предъявленную мною бумагу, поставила требуемый штемпель. Через два-три дня я получил вид на жительство иностранца для меня и жены.

Хреновый из Рахья коммунист. "Своих не подводим". Никакой сознательности.

Типография Беркелунда начала разваливаться. Осталось всего два рабочих - печатница и ученица лет 16. остальные разъехались по деревням. Пришлось открыть шляпный магазин, потому что женщины шляпки продолжали носить - невесть почему. Еще помогала спекуляция коврами, чулками и прочим добром с помощью шведского коммерсанта Гюльфе. Потом благодаря помощь знакомых устроился уголь грузить на электростанцию "Гелиос".

По прибытии в порт мы нашли там 6 немецких угольщиков у стены порта и 600 человек петербуржцев всех сословий и возрастов, мужчин и женщин, у них был испуганный вид, они были одеты в совершенно непод-ходящее платье. Заведующий разгрузкой оказался не чиновником, а ластовым штабс-капитаном (из кондукторов), бывшим заведующим угольными складами в Кронштадте.

Нужно было начинать разгрузку, но ни мой начальник, ни я не знали как к этому приступать, так как имели раньше дело с готовой организацией, а здесь не было ни мешков, ни корзин и было очень ограниченное количество лопат.

Я отправился по порту искать необходимое и сразу натолкнулся на человека, которого мне послал Сам Господь Бог. Это был Александр Тимофеевич Мордухович, старый опытный стивидор, работавший много лет вместе с моим отцом в Стивидорной фирме его отца «Тобиас Мордухович», и знавший меня с детства, я обрисовал ему положение.

- Я это знаю, у меня всё приготовлено, но суда поставлены не там, где мы рассчитывали, я лично послан от порта для порядка; нам известно, что у вас всё «любители». А как ты попал сюда и что делаешь?
Я рассказал ему и это.
- Я тебе помогу - идём действовать.

Мы начали действовать, чем я окончательно укрепил свою репутацию в глазах Котомина. Были притащены мешки, корзины, лопаты, и уголь стал перегружаться на баржи и шаланды.

Считая свои функции исполненными, я отправился знакомиться с капитанами. Благодаря моему знанию немецкого языка, у нас быстро наладились хорошие отношения, за которыми последовали откровенности. Оказалось, что с продовольствием у немцев обстоит более или менее удовлетворительно, но почти всё суррогаты. Хлеб-эрзац, но на вкус неплох, их повидло, на сахарине, показалось мне с голодухи замечательным. Кофе ячменный, сливки синтетические, и т. д., в вот момент с мылом дело плохо, мыло они хотели бы приобрести в любом количестве.

Тут выяснилось странное обстоятельство: в голодном и полупустом Петрограде мыла оказалось сколько угодно. Ничего нет, в мыло есть и хорошее, мирного времени, главным образом туалетное и стоит почему-то дёшево, 3 рубля кусок. Немцы за него дают кило, и даже полтора повидла, а за повидло в городе платят 30 рублей фунт. Арифметика простая, но как быть с транспортом? Александр Тимофеевич Мордухович рассмеялся, когда я ему объяснил положение.

- В моём распоряжении есть портовый буксир, - сказал он, - он три раза в день ходит в город к Николаевскому мосту, шкипер свой человек, пошли с ним завтра или послезавтра 2 ящика с мылом. Повидло взамен мыла оставят у меня на складе на 7-ой линии, оттуда можно взять его когда угодно.
Повидлом мы «смазали» всех, вплоть до представителей ЧК. За два месяца этой операции, которая кончилась с революцией в Германии, мы с Александром Тимофеевичем не плохо заработали.
Для «штаба», как называлась наша группа руководителей, нам дали вагон-ресторан Международного Общества, прикатив его в порт, в нём была кухня и можно было разогреть пищу, полагавшуюся нам из общего котла, и даже готовить жаренных уток, которых наши инженеры ездили стрелять в Лигово и Стрельну через Морской канал.

«Нетрудовой элемент» трудился во всю, но с непривычки справлялся плохо. Пищу им варили хорошую и хлеба давали полтора фунта в день, но их силы были подорваны предыдущей голодовкой. Приварок состоял главным образом из рыбного супа с картошкой из судаков и сигов. Рыба приходила свежей, но, за неимением холодильников, портилась, и в один прекрасный день человек сто отравились, произошел скандал, но его замяли. Инженеры и десятники подобрали из среды «нетрудового элемента» хорошеньких особ женского пола и перевели их для удобства в свои бараки на амплуа конторщиц и учётчиц.

***
Наши ночные марши продолжались до 19-го ноября 1918 года, когда в Германии произошла революция и наши чекисты заставили капитанов пароходов поднять красные флаги, с которыми те и ушли в море, пообещав выкинуть их за борт, как только пройдут Кронштадт.

Потом муж жены помог, организовав химартель по добыче соляной кислоты из сырья Тентелевского завода. Артель скончалась весной за отсутствием сырья, а Беркелундам путем мошеннических махинаций удалось выцарапать 50 пудов соли, чем они и жили весь 19191 год.

Глава 8 вся посвящена попытке завербовать автора какой-то антибольшевистской офицерской организацией. Господа подпольщики, работавшие по системе "пятерок" (каждый знает своих пять подручных) додумалсь прийти к нему вчетвером. Бьркелунда смутил какой-то тип в "комиссарских" "шнурованных сапогах" (видимо, имеются в виду английские ботинки) - командир бронечастей. Ну, и отказался. Там он потом делает толстые намеки, что это была провокация, чувак в сапогах - чекист, а заодно рассказывает про знакомого жены Жоржа Арьсеньева, который явно служил в ЧК.
Кстати, благодаря книге узнал про существование В.А.Кишкина - чекиста из дворян, известного своим одноглазием: http://www.prizyv.ru/archives/350881

Кстати о ЧК. Несколько раз автор сам их видел. Приходили с обысками.

Но хуже всего было, когда зажигался электрический свет, это означало, что в этом районе будут производиться обыски, сопровождаемые арестами. Люди испуганно жались в ожидании нежеланных гостей, у нас лично таких гостей за год с лишним перебывало около 18, но из них серьёзные, с Гороховой, 2 были только два раза, причём оба раза по доносу. На счастье они кончились для нас благополучно, хотя один раз пришлось пережить добавочные неприятные переживания.

Наша типография исполняла главным образом казённые заказы отделений местного Совета, Женского Медицинского Института, продовольственный Петроградский отдел Петрокоммуны заказывал продовольственные карточки. Кинематографы, которые были большей частью национализированы, по старой памяти заказывали билеты и программы. Частных заказчиков было мало; среди них была подозрительная компания из трёх человек, заказывавшая конвертики для сахарина, бывшего в ходу за неимением сахара, причём текст на конвертиках был немецкий. Думаю, что сахарин сильно разбавлялся содой. Эти дельцы производили на меня жульническое впечатление. Незадолго до обыска, произведенного у нас Че-Кой, эти субъекты обратились к моей тёще с просьбой предоставить им типографию на одну ночь, за что они предлагали заплатить крупную сумму. Из дальнейших разговоров выяснилось, что они хотели отпечатать партию так называемых «Керенок» стоимостью в 20 и 40 рублей, которые даже в казённом издании производили впечатление фальшивок. Они заверяли, что у них имеются оригиналы, клише и нужная бумага, видимо украденная из Экспедиции заготовления государственных бумаг. Тёща отклонила это предложение, но приняла от них новый заказ на сахаринные конвертики. Уходя, заказчики попросили у неё разрешения оставить у нас чемодан, в котором они предполагали через пару дней унести выполненный заказ. Тёща выразила согласие и чемодан был оставлен в конторе.

Как раз в эту ночь нагрянули с обыском. Пятеро чекистов шарили повсюду с часу ночи до 6 часов утра, ничего интересующего их по-видимому не находя, так как по мере приближения к концу обыска они становились вежливее. В 6 часов утра они сели в конторе писать протокол, выразив согласие на предложение моей тёщи напиться чаю. Руководитель группы, сев к столу, оглянулся кругом, взгляд его упал на стоящий у стены чемодан.

- А это что за чемодан и что в нём? Дайте-ка сюда!

У меня «в зобу дыханье спёрло»: что, если там бумага и клише для керенок? Тогда мы пропали. Побледнела и тёща, остальные присутствующие не знали, что это за чемодан. Минуты две напряжённого молчания. Чемодан был не замкнут. Крышка легко отскочила - он был пуст, если не считать портрета Троцкого! Ух! Пронесло! За чаем я спросил одного из чекистов, что собственно им было нужно.

- На вас был донос, что храните оружие, вот мы его и искали, но видимо донос был ложный. Если бы вы знали сколько времени по этим ложным доносам мы зря тратим! А нельзя пренебрегать: враг хитёр и коварен.

Второй обыск был видимо на той же почве, хотя чекисты на этот раз не пожелали раскрыть нам его причины. Незадолго до него был издан строжайший приказ всем сдать в кратчайший срок имеющееся оружие, причём было сговорено, что сделавший не будет привлечён к ответственности, тогда как уклонившийся от сдачи понесёт наказание вплоть до расстрела. Тотчас же по выходе этого приказа ко мне явилась делегация от домового комитета бедноты и стала убеждать сдать имеющееся у меня оружие, дабы комитету не пришлось нести за меня ответственности. я осведомился, ко всем ли жильцам дома комитет обращался с подобным воззванием, и получил ответ, что не ко всем, а только к тем, у которых подозревается наличие оружия. Тогда я рассмеялся и сказал, что за этот год у меня уже было 16 обысков разного рода, не давших обыскивающим желанного результата, поэтому я положительно не понимаю, в силу чего члены домового комитета подозревают у меня наличие какого-то арсенала, кроме того я не могу себе представить, для чего он мне был бы нужен. я - иностранный подданный, жду только случая или, вернее, возможности уехать к себе на родину в Финляндию и меньше чем кто-либо интересуюсь местными делами, я их заверил, что они могут спать спокойно, я их не подведу.

Однако кто-то из них видимо спать спокойно не смог, сделал донос, в результате которого был визит ко мне чекистов.

Удовольствия от этих обысков конечно не было, но я с интересом смотрел кто же такие эти «чекисты», имеющие столь кровавый ореол? В обоих случаях это были рабочие и в обоих случаях, перевернув вверх ногами весь дом, они на подоконники окон, скрытые портьерами, не обратили внимания, и на то обстоятельство, что мой парадный вход не выходит на общую лестницу, а непосредственно во двор.

Кроме того, автор утверждает, что сам будто бы видел расстрелы.

Я не говорю уже о тех, кто падал жертвами красного террора. Мне однажды пришлось быть свидетелем этого последнего. Было это так: по каким-то причинам я приехал в Кронштадт, куда в угольных баржах при-возили из Петрограда людей, подлежащий уничтожению. Их грузили на пристани у Николаевского моста и на буксире тащили в Кронштадт. Там матросы верёвкой обречённых друг с другом по 25 человек, причём между каждым пятым привязывалась тяжёлая балясина, из тех, что употреблялись на флоте в качестве балласта в шлюпках. Затем баржи эти вытягивались на другую сторону Кронштадта в море, 25 человек выводились на борт лицом внутрь, а 25 матросов выстраивались с винтовками на другом борту. Следовал залп и люди падали в воду, увлекаемые балясинами на дно.

Я был свидетелем того, как матросы с «Гангута» подготовляли очередную партию обречённых к расстрелу. Мне объяснили, что за эту работу они получали экстренный паёк и какую-то сумму денег, не помню какую, но тогда показавшуюся мне незначительной.

Отскуки автор даже начал читать Маркса и Энгельса. Как он сам признается...

...но это не помешало ему стать госкаповцем. В том смысле, что при социализме все в руках государства, а потому идеи большевиков - ложны, а Россия страна отсталая и пролетариата там нет. Конечно, кому как не спекулянту, который всю Гражданскую войну проторговал шмотками, это не понимать.

Ведь пролетарий, или человек ничем не обладающий, является таковым в силу природного отсутствия в нём творческого начала, так как если бы оно у него имелось, он неизбежно что-то себе создал бы и попал в число врагов, подлежащих уничтожению. Каким же образом пролетарий, у которого отсутствует созидательный талант, будет создавать новое общество в порядке диктатуры?

Представитель креативного класса пишет, ёптыть. Дмитрий Лихачев бы такого бы сказал этому мичману...

О евреях он тоже пишет.

Я никогда не был антисемитом, но в 1919 году евреи положительно для всех сделались проблемой. Вырвавшись из черты оседлости, они в невероятном количестве нахлынули в центры, в том числе и в Петроград, и заняли все ведущие посты.
Проповедуемый коммунистами «интернационализм» и саботаж со стороны остатков интеллигенции по отношению к новой власти помогли евреям играть крупную роль. Когда же за неуважительный отзыв о них стали арестовывать людей, сажать и даже расстреливать, то мой отношение к евреям стало меняться. Еврейство в целом стало мне казаться чем-то вроде холерной бациллы, не причиняющей вреда в здоровом организме, но бурно размножающейся в случае заболевания этого организма простым расстройством желудка.

Потом он устроился в артель инвалидов, которая делала перевозочные средства тупых буржуям, которые во время выселний брали вещи и, вместо того, чтобы отдать их извозчикам, тащились в транспортную артель и те драли с них в несколько раз.
Особенно умиляет, что, по словам автора "В течение 1918 и 1919 годов я никакой коммерческо-спекулятивной деятельностью не занимался" ??? А соль это что? Потом сам же рассказывает, как покупал чай, насыпал сахарина и разносил по ложке в пакетике как чай быстрого приготовления. Просто агент компании "Липтон", массаракш.

Потом он поступил в Петротоп - отдел по топливу. Комендантом топливного поезда. Проболтавшись пять дней по руским железным дорогам как килька в банке, приехал и увидел, что нет ни вагонов ни людей. Ничего не оставалось как мобилизовать на погрузку... остальных комендантов вагонов. За неделю погрузили аж 30 вагонов. Хотя ни черта получить не удалось, в Петротопе он произвел фурор. Комиссар маршрутных поездов Кронкрепости (?) Левин даже предложил ему перейти к нему: у нас есть крутой поезд-пульман и ~~печеньки~~ краснофлотский паек. Но вместо этого Петотоп мобилизовал его в Севэкспотоп: охрана топливных поездов, а то фиктивных погрузок куча, до 25% доставки. Пришлось идти на Невский.
Дальнейшее описание представляет собой что-то из Ильфа и Петрова.

Бывшая контора нотариуса Козаровицкого занимала весь бельэтаж дома на Невском и представляла из себя большую, грязную и совершенно пустую квартиру. На дверях на белом картоне красовалась натекстованная надпись «Севэкспотоп», но за этой надписью фактически ничего не было. Я пошёл бродить по квартире и в конце целой анфилады комнат увидал сидевшего на венском стуле за маленьким столом человека в военной гимнастёрке и с бесцветным лицом. Прямо над его головой потолок был проломлен и сквозь него на трубе водопровода висел стульчак из уборной. Вид был неожиданный и странный.

- А эта штука не свалится вам на голову? - поинтересовался я.

- Нет, я смотрел, висит прочно, - сказал он меланхолично, - а вам что?

- Меня назначили комендантом «Севэкспотопа» и я ищу комиссара этого учреждения, чтобы отказаться от этого поручения.

- А-а, - протянул он безучастно, глядя на меня тусклыми глазами, - комиссар это я, но кроме меня здесь вообще никого нет; это дело только организуется. Кто вас назначил, не знаю, и если вы не хотите быть здесь комендантом, то и не надо. Идите туда, откуда вы пришли и скажите, что вы мне не нужны. Да кто вас послал-то?

Я объяснил в чём дело.

- А фамилия ваша как?

Я сказал, он дважды переспросил и, протянув мне бумажку и огрызок карандаша, предложил мне самому её написать, я исполнил это и удалился.

Устроился в Кронкрепость.
И все. Больше автор ничего не написал.
Остается отметить, что издательстве Алетейя, корректор Д.Ю.Былинкина филонит как последний шланг. "Кантора", "капиталом" вместо "капиталов", "непомню" и особенно "Шюдскор" - книга просто кишит опечатками.