voencomuezd: (Default)
Так как лучше иметь все под рукой, то выложил на рутрекер кое-какие книги о революции, почти все отсканированные [livejournal.com profile] kommari



https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5369881



https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5369891



https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5369901



https://rutracker.org/forum/viewtopic.php?t=5369911

Конечно, это далеко не все, что он выкладывал, но я не могу же выложить все и сразу. Предлагаю всем сознательным товарищам следовать моему примеру.
voencomuezd: (Default)
С большим трудом нам удавалось добывать у чехов паровозы, чтобы продвигаться дальше. Но если нам, американскому эшелону, это все же удавалось, то в отношении русских беженских эшелонов это почти никогда не удавалось, и они заполняли запасные пути, в ожидании трагического конца. Между тем советская армия все приближалась. Под Красноярском была разгромлена основная Белая армия адм. Колчака. Армия Каппеля пробивалась к северу от железной дороги чрез тайгу, ведя непрерывные арьергардные бои и отбиваясь от красных партизанских банд.
На станции Тулун она нас застигла, первоначально незаметно для нас. Станция там, как и в большинстве сибирских городов расположена за 5–6 км от города. Станция была еще в руках чехов, а город уже в руках красной армии. He зная этого, я по своему обыкновению отправился в город, отыскивать скаутов. Когда я пришел на центральную городскую площадь, там происходил гигантский митинг. Все население города было собрано на площади, красноармейские агитаторы выступали один за другим. Мне запомнилась хлесткая фраза одного из них: «Меч революции занесен над головой буржуазии».
Когда митинг окончился, горожане разбились на отдельные группы. Я подошел к одной такой группе и обратился к ним с патетической речью: «Братья, вас обманывают. Есть только одна партия, которая желает блага народу. Это партия народной свободы, и вот ее вождь». С этими словами я вынул нательную цепочку, на которой вместе с крестом и иконкой висел маленький портрет Милюкова.

Read more... )

http://www.rp-net.ru/book/ebook/arkhivnye_materialy/episkop_nafanail_lvov_v_v_vospominaniya_o_vremeni_russkoy_revolyutsii_i_beloy_borby_/

"Мое спасение объясняется" явной глупостью автора, которая видна даже из воспоминаний, написанных через полвека, а набожным дуракам, как известно, везет.
Что, считаете, что автор не дурак?

Ванюшка насупился и, залезши на верхнею нару, где помещались мы все пятеро мальчишек, вытащил из своего мешка полученную утром иконку свт. Иннокентия и, приставив пальцы к бороде святителя на иконе, стал как бы трепать его за бороду, приговаривая: «Вот тебе за то, что ты кляузничаешь, вот тебе за то, что ты кляузничаешь». Мы все с ужасом смотрели на это кощунство.
Но события разворачивались с кинематографической быстротой. Вечером мы должны были привезти на салазках дрова и уголь для печки в нашей теплушке. Товарный вагон с топливом был прицеплен в конце эталона. Дверь товарного вагона ходит на колесиках, и на конце у нее есть штифт, входящий в два кольца, чтобы его можно было бы запереть на замок. Мы наложили на санки дрова и уголь, и все впятером навалились на тяжелую дверь, не заметив, что Ваня положил свои пальцы, которыми только что символически теребил бороду святителю, между двух колец, куда должен был войти штифт. Дверь загремела по колесикам, и штифт вонзился Ване в средний палец правой руки, раздробив кость в последней фаланге.
Раздался: дикий крик. Мы рванули дверь обратно и повезли Ваню на салазках, с которых временно сбросили дрова и уголь, к американскому доктору, промывшему ему рану и сделавшему перевязку.
Что это? Жестокость святого? Конечно, нет. Это был его педагогический урок, который не только нам, но и всем обитателям нашего эшелона запомнился на всю жизнь. «Почитай Божественное свято», — учит Господь.


Сын господина В.Львова, между прочим. Есть интересные записи о папане и о сибирском скаутизме времен гражданской войны.
voencomuezd: (Default)
На сайте издательства Русский путь обнаружились воспоминания Е.П.Левитского - офицера самокатного батальона в Петрограде в феврале 1917 г. Редкий, даже уникальный пример взгляда на революцию "с другой стороны" - со стороны ее подавителей. Ведь батальон примечателен тем, что это единственная воинская часть, оказавшая серьезное сопротивление восставшим. Это про него реакционная мразь Катков писал: «Когда стало очевидно, что казармы будут разрушены пуле­метным и артиллерийским огнем, и полковник Балкашин понял, что Прорваться нельзя, он решил сдаться. Он приказал прекратить огонь, вышел из казармы и обратился с речью к агрессивной толпе, говоря, что его солдаты выполняют свой долг и невиновны в кровопролитии и что он один отвечает за то, что из "верноподданнических чувств" приказал солдатам стрелять в толпу. В ответ раздались выстрелы, одна пуля попала в сердце Балкашина, и он тут же умер. Это, кажется, был единственный случай исключительной храбрости, отмеченный в Петрограде в эти дни».

http://www.rp-net.ru/book/ebook/arkhivnye_materialy/levitskiy_e_l_fevralskie_dni_vospominaniya_uchastnika/

Показательные воспоминания, хотя и очень короткие. Автор корчит из себя гуманиста, вроде как бы сначала мы не хотели брать на себя роль полицейских, мы только оборонялись, стреляли поверх голов, да. Но гнусные восставшие продолжали нас обстреливать, и мы их стали убивать. Странно, что не обиделся, почему восставшие не стали посылать парламентеров с белыми флагами каждые пять минут.

«Следующий!» — щелкая затвором, весело крикнул Орлову. Мы стреляли не торопясь, с выбором. Раненых не было. Промахнуться было невозможно. Наши редкие выстрелы тонули в обшей трескотне; никто в нашу сторону не смотрел и не стрелял... Кое кто из обреченных, чуя неладное, пытался выбраться из западни, по-прежнему стараясь укрыться с фронта, но из нашей линии огня ему уйти не удавалось: мы били с фланга. Двум студентам, за молодостью лет, мы нарочно дали ускользнуть. Немногие ушли из-под моста в этот день; остальных потом хоронили с большой помпой, как «жертв революции».

Выражение «жертвы революции» автор пишет исключительно в кавычках, как бы издеваясь над революционным выражением. Учитывая, что он совершенно сознательно и целенаправленно убивал восставших во время восстания - разумеется, под давлением обстоятельств, да, конечно, конечно... - с его стороны это выглядит довольно мерзким лицемерием.

Ну, а если смотреть на эти воспоминания с другой стороны, то, конечно, нельзя не поразиться храбрости, самоотверженности и стихийной организованности восставших, которые смогли сорганизоваться спустя всего лишь несколько дней и блокировали немаленькую военную часть, которую смогли взять только после привлечения артиллерии.
voencomuezd: (Default)
Неопубликованные воспоминания начальника штаба Западной армии С.А. Щепихина время от времени используются исследователями белого движения на Востоке в разных сочинениях. Теперь довелось и почитать небольшой кусок благодаря А. Ганину: http://orenbkazak.narod.ru/PDF/Schepihin1.pdf

Что сказать, по ходу, перед нами второй Будберг. Та же ненависть-ненависть-ненависть ко всему и всем и страшная депрессия. Только Будберг по сравнению с Щепихиным был еще добрым оптимистом... Когда-нибудь и в отношении Щепихина дойдет и до оправданий и обвинений в духе "а кто он такой?" и так далее.

цитатги )
voencomuezd: (Default)
Заглянул в книжный. По ходу, грядущее 100-летие революции издательство Кучково поле решило отметить ударной перепубликацией белоэмигрантской сволочи. Ну действительно, кому интересны всякие там большевики, революция и исследования по этой теме... Среди прочего хлама, вроде надрывный соплей бывшего депутата Государственной думы от фракции кадетов октябристов о том, как злые крестьяне и большевики порушили его имение, а ведь помещичья имения были заповедью культуры в деревне, а земская работа была рассадником альтруистичной и бескорыстной помощи населению бла-бла-бла (кстати, на другой странице тот же автор пишет про знакомого помещика-монархиста, который пошел в земские начальники, чтобы в жестокой уезде держать народ и своими драконовскими мерами добился, что те его чуть его не убили) - так вот, привлекли внимание воспоминания Слюсаренко.

Личность небезызвестная - участник русско-японской, ПМВ, служил Директории, арестован в Полтаве петлюровцами, ушел на Дон. Мемуары в основном в популярном жанре мемуаристов "я Д'Артаньян, а остальные нет", причем белых это тоже часто касается. В остальном все по программе: злые большевики, бездарные петлюровцы, наглые казаки; личная история, правда, богата фактологией и является ценным источником. Пара примеров текста.

Read more... )
voencomuezd: (Default)
Всегда за одним и тем же столом заседали оба Бунины, П.А. Белоусов, Н. Д. Телешов, иногда И.И. Попов (народоволец), Шмелев, Артемыч-Лазарев и другие участники литературных «сред» и белоусовских журфиксов. Конечно, тут же непременным членом этих сборищ был и Ермилов, который свои ми остротами, юмористическими выходками и имитациями смешил публику, а иногда и надоедал ей. Вот поистине погибший талант: при своей крайне комической внешности и неподражаемом искусстве воплощаться в образы дряхлых, выживших из ума высокопоставленных чиновников, самодуров, купцов, захудалых мужичишек он мог бы создать себе карьеру и имя на сцене, а вместо того он бросался и в литературу, и в издательскую деятельность, нигде не имел успеха и по недостатку практической сметки, и по неумению найти свое настоящее призвание метался, чего-то искал и кончил свою жизнь в нетопленном подвале от голода, холода и злой чахотки. А был, несомненно, талантливый и в высокой степени честный и порядочный человек...

И.А. Бунин, напротив, был тогда на вершине своей славы и своего успеха. Это преисполняло его таким повышенным сознанием собственного величия и значительности, что, приближаясь к нему, вы уже за версту чувствовали, что перед вами знаменитость. Я его любила и высоко ценила как писателя, но излишним высокомерием своим как человек он меня немного отталкивал. Главное, кому и зачем это было нужно? Невольно вспоминалось бессмертно гоголевское: «Александр Македонский великий был человек, но зачем ж стулья-то ломать?» И вспоминался Короленко. Тоже величина была немалая, а между тем все к нему подходили, как равные к равному, никто не чувствовал себя в его присутствии стесненным, подавленным, до того товарищески прост он был в обращении со всеми.

Полную противоположность своему знаменитому брату представлял Юлий Алексеевич Бунин. Без малейшей тени барственности в манерах, что проскальзывало иногда у Ивана Алексеевича, любитель похохотать, побалагурить, выпить в хорошей компании, демократ не по рождению, а по натуру, он принадлежал к типу так называемого «вечного студента». Никогда ни от кого я не слыхала о нем дурного слова, у всех, кто его знал, сохранилась о нем самая хорошая память. Во дни юности он был близок к «Народной воле» и до седых волос бережно и благоговейно хранил в своей душе воспоминание тех «днях далеких»...


Дмитриева В.И. Так было (Путь моей жизни). Части 1-2. Науч. Ред. О.Г. Ласунский. Воронеж, Центр духовного развития Черноземного края, 2015. С. 322.

А вы как думали? Таки да, у Бунина был брат-революционер, который даже перешел на службу большевикам и служил бы, может, долго, если бы не умер из-за болезней. Интересно, как часто вспоминало его солнце русской литературы, хе-хе-хе?

Read more... )
voencomuezd: (Default)
Освобождение Абхазии
Л. Петровский


После разгрома Красной Армией полчищ Деникина Советская власть была восстановлена на Кубани и Черноморском побережье. Для охраны побережья и границы с меньшевистской Грузией [1] для недопущения вторжения белогвардейцев на советскую территорию была сформирована Черноморская стрелковая бригада, состоявшая из трех полков; Новороссийского, Туапсинского и Сочинского. Вскоре бригада развернулась в дивизию и получила наименование 31-й Черноморской. Я был назначен комиссаром 271-го полка, которым командовал тов. Н. Я. Рогачев.
Мы бдительно охраняли границу на своем участке. Сводки говорили об усилении военных приготовлений по ту сторону границы. В Пиленкове, Гаграх и Сухум-Кале формировались банды, готовившиеся для выступления против нас. В Батуме стояли американские, французские и итальянские суда. Меньшевистское правительство Грузии являлось послушным исполнителем воли империалистов Антанты.
В ночь на 12 февраля 1921 года трудящиеся Горийского, Душетского, Борчалинского, Рачинского и Лечхумского уездов начали вооруженное восстание против меньшевистского правительства. Восстание охватило Мингрелию, Аджарию и Абхазию. 16 февраля в Грузии образовался Революционный комитет. Он объявил Грузию Советской Социалистической Республикой и от имени рабочих и крестьян обратился к В. И. Ленину с просьбой оказать военную помощь. По указанию В. И. Ленина 11-я армия перешла восточную границу Грузии.
Большевики Абхазии в тяжелых условиях подполья сумели подготовить народ к вооруженному восстанию. Во всех районах были созданы вооруженные отряды, тщательно разработан план и назначен срок выступления. В одном только Гудаутском районе имелось четырнадцать таких боевых отрядов, которые насчитывали в своем составе пятьсот человек. На обращение Ревкома Абхазии с просьбой о помощи Г. К. Орджоникидзе ответил краткой телеграммой:
«Красная Армия изменила бы себе, если бы она не пришла на помощь восставшим рабочим и крестьянам Абхазии против своих поработителей.
Да здравствует Красное знамя над Cyхумом! /72/


1. После Октябрьской революции в Грузии борьбу народных масс возглавили большевики. Но к власти пришли меньшевики, при поддержке контрреволюционных партий создали грузинскке национальные воинские части и 29 ноября (ст. ст.) 1917 года захватили Тифлисский арсенал, разгромили большевистские типографии, закрыли газеты. С помощью иностранных штыков меньшевистское правительство держалось вплоть до 1921 года. 7 мая 1920 года между РСФСР и Грузией был заключен мирный договор. А с 17 мая действовало соглашение о нейтральной демаркационной линии между РСФСР и Грузией. Вдоль нее были построены оборонительные сооружения. Так, на нашем участке в районе местечка Пиленково были оборудованы цементированные окопы и два ряда проволочных Заграждений. Укрепления возводились и по реке Бзыбь.

Да здравствует Красная Абхазия!» [2].
17 февраля 1921 года командующий войсками 9-й Кубанской армии В. Н. Чернышев издал приказ о наступлении с задачей оказать помощь восставшему населению Абхазии и восстановить там Советскую власть [3].


Read more... )
voencomuezd: (Default)
А вот зловещим раскатом разнеслась весть об убийстве Государя, этого несчастного, беззащитного и совсем уже теперь безопасного человека; передавали ужасающие подробности его бессмысленного убийства, говорили, что его застрелили с больным сыном на руках, а потом всю семью сожгли... И вспомнился мне яркий майский день, и огромные ревущие от восторга толпы народа на празднично разукрашенных улицах Москвы, и молодой царь на белом коне, и пестро-золотая свита его, и золотые кареты, и блестящие войска, я тогда молодой, пред которым вся жизнь была впереди, сижу у окна с красавицей Маней... да, жизнь пережить — не поле перейти... Бедный царь!..
Должен отметить, что революционного восторга то известие в массах отнюдь не возбудило напротив, все как-то нахмурились.
Я сидел у редактора «Власти народа», Гуревича, еврея, когда нам подали телеграмму, что приговор екатеринбургского совета признан московскими властями правильным». Гуревич, побледнев, показал мне, что большинство подписей под этим документом еврейские.
Эта бумажка будет стоить евреям пятьдесят тысяч голов... — сказал он.
— Если не больше... — поправил я, знавший, что говорилось в последнее время по деревням, в голодных хвостах перед пустыми булочными, всюду.
А пресса буквально захлебывалась от восторга. И что было всего омерзительнее, так это то, что вчерашний хам, до исступления оравший ура», теперь до исступления поносил этого несчастного человека. И тут хамы интеллигентные соперничали в низости с хамами неинтеллигентными, и трудно сказать, кто был гаже. Каким заушениям не подвергались «Романовы», и все романовское в газетных статях, в митинговых речах, в специальных, наскоро состряпанных «историях». И впохыхах спускалось из виду даже обязательная в таком случае, казалось бы, революционная точка зрения на историю, сводящая значение в ней личности к нулю. Ведь если личность действительно нуль, то значит, и нечего так вопить против «Романовых», потому что это только ряд нулей, а если эта точка зрения не верна, если личность не нуль, то достаточно вспомнить, чем была Россия триста лет тому назад, когда народ призвал Романова спасти его, и чем стала она в конце ХХ в., чтобы опять-таки не очень уж орать против этих ненавистных «Романовых»: из крошечной страны, разбираемой и заливаемой кровью в бесконечной смуте, она выросла в гиганта, богатства которого неописуемы, пред которым лежало безбрежное будущее.
В общем, довольно благополучно прожили мы во Владимире до июня.

Наживин И.Ф. Записки о революции. ... (Библиотека русской революции) — Москва: Кучково Поле, 2016. С. 153-154.

Видел книгу в магазине. Все здесь прекрасно.
И плач по прекрасному царю.
И вранье про еврейские подписи с обязательным другом-евреем, чтобы избежать обвинений в антисемитизме...
И обличение "хамов".
И явное вранье про поголовное обличение и раздувание Романовых - не знаю как там во Владимире, а центральная пресса писала про это не так уж много и оценивала царя как личность уже мало кому интересную.
И вот этот свистеж про "народ", призвавший Романова, который его, оказывается, спас! Я уж не говорю про "маленькую страну" в начале 17 века.
И вот этот резкий переход в финале.
А далее оказывается, что автор знался с подпольем и пришел в большое возбуждение, когда пришла весть, что в ряде городов готовятся савинсковские восстания - на послезавтра. А Владимир восстать не смог, поздно сообщили. Бяда-бяда.

От издателя
Иван Федорович Наживин — один из крупнейших писателей русской эмиграции и единомышленник Л.Н.Толстого. "Записки о революции", впервые изданные в Вене в 1921 году, — это реальные наблюдения за революцией 1917 года, облеченные в безупречную литературную форму. В книге рассказывается, как реагировал на действия большевиков простой русский народ и интеллигенция и какие преступления совершались в ходе революции, приводятся беседы с крупными политическими и литературными деятелями того времени и собственные размышления автора о путях дальнейшего развития страны.

Read more... )
voencomuezd: (Default)
Оказывается, выложили воспоминания этого "кадетского шпиона" Бормана, с чьих слов Пученков описывал переговоры Сталина с немцами и украинцами.

http://statehistory.ru/5572/Moskva---1918--Iz-zapisok-sekretnogo-agenta-belogvardeytsev-v--Kremle/

Уже когда было за полночь, я заинтересовался, зачем в зале сидят сестры и доктор. Оказывается, что кто-то позаботился прикомандировать их к делегации «на всякий случай». Я предложил немедленно отпустить их, указав Раковскому в присутствии Сталина, что они придают (далее авторский пропуск — ред.). Я предложил Раковскому их отпустить за полной ненадобностью. Раковский и Сталин со мной сразу согласились. Сталин только кивнул головой, он не любил напрасно тратить свои слова. Комиссары попросили какое-то скромное вознаграждение, а сестры раз в пять больше его.
У меня денег не было, и я пошел к Раковскому. Когда Сталин услыхал сколько хотят получить сестры, то он коротко бросил мне, произнося слова с сильным кавказским акцентом. — Скажите, чтобы их сейчас же арестовали, надо чтобы они поняли с кем имеют дело. Не сразу удалось мне уговорить Сталина отпустить сестер на все четыре стороны... (Далее А. Борман описывает других членов делегации — генерала Генерального штаба Сергея Ивановича Одинцова л. 18-21; юрисконсультов А. А. Немировского и Ждана Пушкина, приглашенных Мануильским, л. 21-22 — ред.).
Полномочными делегатами, как я уже сказал, были Сталин, Раковский и Мануильский. Несмотря на то, что жили все в одном помещении и ели вместе, я почти не видел Сталина. Он держался очень обособленно. Всегда молчал и даже на совещаниях говорил мало. Видно было, что в большевистской иерархии он выше Раковского и Мануильского.
Главным двигателем всех этих переговоров был Раковский. Без него двое других были бы совершенно беспомощны. У него был план государственного раздела России. Осуществление и выработку технических подробностей он предпочитал передавать другим. Для этой цели и был послан Мануильский. Сталин же по-видимому был только наблюдателем. Когда Раковский решал что-нибудь, то препятствия для осуществления его решения должны были быть уничтожены. Никакой жалости в этом человеке не было, люди для него были просто пешками. В этом отношении он был очень типичен для большевистской верхушки. В Раковском меня всегда поражало жуткое соединение ощущения действительности и правильной оценки обстановки с безумством коммунистических замыслов. Впрочем, может быть, никакого безумства и не было, а только холодный расчет, направленный на разрушение России — революция необходима, чтобы раз рушить или во всяком случае ослабить Россию, а когда речь касалась родной ему Добруджи, то неожиданно появлялись какие-то теплые нотки.


Похоже, этот Борман - из той породы квартирных умников, которые могут что-то правильно заметить, но в принципе не могут понять, как нельзя понять пятое измерение. Как и положено клиническому националисту, искренне воображал, что большевики только и думают, как бы всех поубивать и разрушить Россию. Так что я ему не верю.
voencomuezd: (Default)
Так уж получилось, что мне перепали некоторые архивные воспоминания старой народоволки В.И. Дмитриевой, которая в 1917 г. оказалась в Воронеже, где возглавляла Союз женщин, занималась культурно-агитационной работой и активно печаталась на злобу дня в "Воронежском телеграфе". Воспоминания не сказать, чтобы вообще неизвестные, но используются у нас крайне редко. Как я понял, кто-то где-то готовит их к печати. Я даже знаю, в каком музее они лежат, но ссылку давать лень. Впоследствии Дмитриева стала советским педагогом, публицистом и даже работала с Н.А. Островским.

Так как цитировать все долго, да и не нужно - просто несколько отрывков. Не буду приводить также весьма любопытные впечатления о крестьянском съезде в Воронеже и лично о главе местного Совета В.Кобытченко, которым был почти полным местным аналогом Керенского - популярный эсером-демагогом с ораторским даром, беззастенчиво игравшим на настроениях масс, и тут же предавшим их, когда это стало нужно. И да, учтите, что как народоволка Дмитриева, несмотря на радикально социалистические взгляды, тогда была антибольшевичкой и писала в местной прессе резкие статьи против "ленинцев", обвиняя их в союзе на немецких шпионов, грабежах, разложении и т.д.

Утром, 25 февраля, В. А. Ершов, шурша газетой крикнул мне из своей комнаты:
- Телеграмма из Питера. Думу распустили!
- Распустили Думу?
- Да, вчера. Вероятно, в связи с вопросом о Штюрмере.
Я поспешна встала и начала одеваться. Почему? Казалось, что теперь уже будет не так как в девятьсот шестом. Начнутся большие дела и события…И нужно куда-то спешить, что-то делать. Однако день прошел без всяких событий. Несколько раз мы заходили в редакцию «Воронежского Телеграфа», спрашивали, есть ли какие-нибудь телеграммы из Петрограда, - телеграмм особенных не было. И все были спокойны, никто не волновался. Эка невидаль, распустили Думу! Пора уже к этому привыкнуть: сколько раз ее уже распускали! Ничего не будет…
- Не может быть. Чересчур острый момент. На фронте неудачи: в Петрограде – недостаток продовольствия, голодные бунты. На заводах и фабриках – забастовки. На верхах – продажность, измена, наглое издевательство над обнищалой, обескровленной страной. И единственная отдушина, сквозь которую хотя бы чуть-чуть просачивалась правда об истинном положении вещей, прихлопнута наглухо. Неужели никто не будет реагировать?
- Некому. Все устали от войны. И боятся. Читали в газетах – Протопопов 30000 пулеметов приказал поставить на крышах и колокольнях. Кому же охота выходить под пули? Нет, ничего не будет…
На следующий день с утра разразился страшный снежный буран. Снег валил сплошной белой стеной, ветер рвал и метал, выл в трубах, гремел вывесками, нанес на улицах непроходимые сугробы. Газет не было. Но и телеграмм не было. В редакции «Телеграфа» с недоумением пожимали плечами. Ну, что газеты не пришли – поезда опаздывают, на железной дороге заносы. Но телеграммы? Разве только ураганом повалило телеграфные столбы? Однако, в этой внезапной отрезанности от всего мира было что-то тревожное, и в самых затаенных глубинах мозга шевелилась робкая мысль: «А может быть?..».
Вечером к нам на огонек забрели двое приятелей, сотрудники по секции внешкольного образования. Их тоже обуяло неопределенное беспокойство, не сиделось на месте, и, несмотря, на метель, мороз и сугробы, пошли куда-нибудь посидеть, поделиться мыслями. Заходили в «Телеграф».
- Нет телеграмм?
- Нет.
- Ну, это что-нибудь да значит. И не такие бураны бывали, а телеграммы-то все-таки приходили.
За окнами выла буря, что-то стонало гремело, дребезжало, состепи неслись тучи снега и с сухим шорохом рассыпались о стекла. В квартире был холодище; пили чай, грелись у печки и беседовали все о том же. Может быть, как раз в это время в Питере уже дерутся на баррикадах? Главное все-таки поддержат ли войска.
- Да какие там войска? – усомнился один из гостей. – Ведь все, кажется двинуты на фронт.
Но другой гость, бывший на фронте и, благодаря полученной в бою ране, временно освобожденный от службы, возразил, что войск в Петербурге много, назвал полки и прибавил к этому, что насколько ему известно, полки эти ненадежны, в них бродит дух недовольства правительством и, возможно, если рабочие выйдут на улицу, они их поддержат. Но вот вопрос – выйдут ли рабочие? И кто возьмет власть в руки в случае успеха восстания? Ведь Дума непопулярна, а партии едва ли подготовлены к событиям…
Судили и рядили до полночи и разошлись все в таком же тревожно-выжидательном настроении.
28 февраля тот же буран, на улицах зги не видно, в квартире тьма, все окна залепило снегом. И тоска. В «Телеграфе» – никаких известий. Но пришел из училища брат Никтополион и сообщил странную новость: знакомый железнодорожник, ему сказал по секрету, что у них в управлении получена служебная телеграмма, подписанная не министром Рухловым, а каким-то Бубликовым. Стали гадать – кто такой Бубликов? Вспомнили: член Государственной Думы, но почему Бубликов а не Рухлов. По управлению пошел шепот: решили пока приказы Бубликова не исполнять, выжидать. Как бы чего не вышло?
Но вечером по Воронежу разнесся еще более сенсационная весть: в Русско-Азиатском банке получена телеграмма, что царское правительство свергнуто, власть перешла в руки Временного правительства, во главе которого стали известные думские деятели. Называли даже имена министров: Родзянко, Шингарев, Керенский и др. На душе было ликование, - наконец-то! И все-таки еще не совсем верилось, - слишком оглушительно совершился переворот. Да и в редакции «Телеграфа» до сих пор не получилось ни одной телеграммы; впоследствии выяснилось, что их задерживала администрация, которая никак не могла примирится, которая никак не могла примирится с фактом, что их владычество кончилось навсегда…


В первый день крестьянского съезда, когда происходила запись делегатов, среди вереницы крестьян, проходивших перед Кобытченко, мое внимание остановил один из них. Изможденный, худой, с бритой головой, в какой-то длинной желтой сермяге, он назвал себя крестьянином Острогожского уезда, не помню волости и села Константином Сопляковым. На съезде он выделялся своими речами, л. 3. хотя не блестящими, но содержательными, впоследствии был членом воронежского совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и в течение кратковременного господства партии эсеров играл довольно крупную роль под фамилией Буревого.

На другой день я отправилась в общежитие гимназисток навестить мою племянницу, которая перенесла тяжелую форму брюшного тифа и только что начала выздоравливать. Было такое же горячее весеннее солнце, и ручьи по улицам, и веселые радостные лица. На углу Попово-Рыночной улицы я увидела толпу народа, теснившуюся перед каким-то объявлением, наклеенным на заборе. Толпа видимо была взволнована; слышались громкие возгласы не то удивления – не то удивления, не то радости; одни выходили, возбужденно что-то рассказывали друг-другу, собрались кучками; другие протискивались поближе к объявлению, беспокойно расспрашивали – что такое?Тут же неподалеку, извозчик с огненно-рыжей бородойи толстым красным смеющимся лицом, стоя в санях и хлопая рукавицами, на всю улицу возглашал:
- Кончился Николай! Поцарствовал, будя! Не поминайте лихом, а добрым нечем!
- Так ему и надо, лиходею, будь он проклят! – ожесточенно сказала женщина в черном платке, отходя от читающей публики. – Сколько крови через него пролито, сколько слез сиротских – и не перечесть и никакими молитвами не замолить. Что посеял, то и пожал, выродок несчастный!..
Приковылял на костыле одноногий инвалид – должно быть, бывший солдат. Тоже пробрался к забору, прочел и плюнул.
- Ах, с-сукин сын!.. Зачем пошел, то и нашел…
Протискалась и я. То, что так волновало уличную толпу, было отречение Николая II от престола. И ни одного вздоха сожаления, никакого сочувствия, даже простого доброго слова – ничего!
***
Любопытнее всего было то, что ни один из них и нигде не усмотрел ни малейшего сожаления о свергнутом «батюшке-царе». В лучшем случае относились к факту отречения равнодушно; громадное же большинство откровенно выражало по этому поводу свое удовольствие. – «Негодящий был, туда ему и дорога!». «Для господ царь был отец родной, а для мужиков – кобель дворной, на кой он нам после того нужон!». А один старик-пчеловод выразился так:«Это правильно сделали, что царя сместили; у нас, по пчелиному делу, ежели шашел (особого рода червяк-вредитель) с головы заводится в улье, надо всю верхушку напрочь, а то и улей пропал и пчелы погибли…». Куда же делся этот прославленный монархизм «доброго русского народа», о котором вопияли не только махровые черносотенца вроде Шмакова, Маркова, Пуришкевича и др., но и многие славянофилы, либералы, даже кадеты? Конечно, и теперь в толще крестьянства гнездились приверженцы царя, по большей части те, которым и при царском режиме жилось тепло и уютно, но они пока не подавали голоса, притаились, перекрасились в защитный цвет и пели со всеми в унисон, выжидая событий. – Впрочем в некоторых селах интересовались, где же теперь царь находится и, узнав, что он со всей семьей и слугами арестован и сидит под стражей в Царскосельском дворце, задавали вопросы, строго ли его содержат и какой паек ему выдают?
- Голодом-то морить их не надо, пущай и белый хлеб выдают и всякий припент, чего полагается, а то, небось, он к нашему мужицкому хлебу-тонепривышный.
А другие советовали «построжей держать, чтобы народ не мутили», а еще лучше «в монастырь их сдать, как, слышно, в старину отставных царей сдавали, нехай сидят, грехи замаливают, грехов-то, небось у них много…».


О губернаторе не было не слуху-ни духу; губернатором в это время был у нас некто Ершов, не то тульский, не то калужский помещик, земец, очень толстый и совершенно ничем не замечательный человек. Он был назначен после хулигана и пьянчуги Шидловского, избитого шофером, держался в высшей степени корректно, и теперь, когда с таким треском и грохотом рухнул незыблемый прародительский престол, властитель губернии не нашел ничего лучшего, как запереться в своем доме и выжидать событий.
***
Никто и не заметил, когда и как уехал губернатор; рассказывали только, что перед отъездом он созвал всех подведомственных ему чиновников и едва произнес начальные слова своей прощальной речи: «Господа, наш возлюбленный монарх…» как слезы ручьем хлынули у него из глаз и, шатаясь, он вышел из комнаты.


Вечером зашла я в педагогический клуб и была поражена. Педагоги мирно заседали за карточными столами и, как будто ничего не произошло, с увлечением играли в винт. Я подошла к одному из столов за которым сидели – директор коммерческого училища Димитриу, и директор технического железнодорожного, Данилов (оба теперь покойники) и громко выразила им свое возмущение. Играть в карты, когда в России происходит революция?.. Оба директора посмотрели на меня невозмутимо-ясным взглядом.
- А что же нам, по-вашему, делать?
- Да не в карты же играть! Поймите разыгрывается первый акт величайшей исторической трагедии, русской революции, рушится империя, в Петербурге восстание, Николай отрекся от престола…
- Ну что ж, Николай отрекся, Михаил будет…
- Никакого Михаила не будет! Конец монархии…
- Ну уж это вы… Как конец! А что же, по-вашему, вместо монархии будет?
- Социалистическая республика. Федерация всех народностей, составляющих теперь Российскую империю…
Директоры посмотрели на меня, как на сумасшедшую. – «Фю-фю-фю!» насмешливо просвистал Данилов и, обратившись к своему партнеру, какому-то лупоглазому субъекту, спросил:
- Ну, что там у вас? Кажется, вы сказали – пики?


В большинстве случаев о случившемся государственном перевороте деревня узнавала случайно: или кто-то ездил в город и привозил оттуда ошеломляющее известие: «Царя сместили!» - или появлялся «оратель» собирал сход и «разъяснял свободу». В некоторых селах этому верили не сразу, но как только сомнение переходило в уверенность, дальнейшее совершалось точно по заранее обдуманному плану. Звонили колокола, собирали «митӣнку». Откуда-то появлялись красные флаги и, «демонстрировали всем селом»; даже старухи и бабы с грудными младенцами принимали участие в манифестациях. Власти и духовенство обыкновенно в эти минуты пряталась; в одном месте поп не хотел давать ключ от колокольни, его «маненько проучили» л. 5. (должно быть побили!) ключ отняли и набатом возвестили жителям о победе революции. Потом началась смена властей и «гарнизация» (организация). Если старшины, урядники, стражники не успевали скрыться, их арестовывали, бумаги опечатывали и приставляли караул «впредь до распоряжения из города». Ни убийств, ни пожаров, никаких эксцессов нигде не было, все проходило удивительно мирно и, повторяю, точно по заранее намеченной программе.

Так как Временное правительство более, чем на половину состояло из представителей именитого поместного дворянства и торгово-промышленного сословия, то и заместителем губернатора на посту губернского комиссара оказался председатель губ<ернской> земской управы, Задонский помещик Томановский. Когда я служила эпидемическим врачом в Задонском уезде, он был там председателем управы, и мне приходилось с ним встречаться по службе. Октябрист по убеждениям он был очень неглупый и образованный человек, чрезвычайно корректный, хороший хозяин, одним словом типичный образец либерального земца. Революция выбила его из колеи и сильно встряхнула; я как-то была у него по делу и поразилась происшедшей в нем перемене. Он сразу постарел на несколько лет, по глазами образовались мешки, французская бородка его совсем побелела; как человек умный, он видимо хорошо понимал положение вещей и чувствовал себя рыцарем на час.

Памятны мне эти поездки, особенно в Усмань. Лекция была назначена в 7 ч. вечера, а поезд из Воронежа отходил в 12. Приходим на вокзал – батюшки мои, вся платформа запружена солдатами с мешками, с сундуками, лезут в вагоны, кричат, ругаются, из разбитых окон выглядывают бородатые физиономии, заявляют, что «местов нет», на подножках висят, пробраться в вагон нет никакой возможности, что делать? А другого поезда нет до 11 ч. вечера. Обращаюсь к кондуктору, он мечется, как угорелый, машет руками, - «А что я с ними поделаю, сам не могу в вагон войти!» - К начальнику станции – он растерянно что-то бормочет. Тогда мы решили действовать сами: Ершов протолкался к вагону и обратился к солдатам с речью, что вот лектор едет в Усмань разъяснять революцию, почему она произошла и что будет дальше и как устроится жизнь без царя. К великому нашему удивлению, это подействовало: бородатые физиономии в окнах озарились широкими улыбками, послышались возгласы:
- Кто едет? Ишь, лекторша, на митингу! Разъяснять будет, что к чему!.. И насчет земли?.. Известное дело!.. Давай ее сюда! Лезь сюда!.. Да поддоржите ее!..
И не успела я опомнится, как сзади меня подхватили дюжие руки, впихнули в окно, и я очутилась в вагоне, стиснутая со всех сторон горячими солдатскими телами, в страшной духоте, пропитанной запахом пота, махорки, хлеба и дегтя. Те же бородатые лица окружили меня и с улыбками заглядывали в лицо.
- Что, не ушибли тебя? Ничего, доедем, в тесное, да не обиде! Так разъяснять едешь? Это к делу, а то наш брат не дюже понятный насчет этого! Ты и нам обскажи, что к чему…
Трудновато было читать лекцию в вагоне, пот лил с меня градом, от махорочного дыма першило в горле, толкали и в бока и в спину, напирали со всех сторон, а с верхних полок свешивались новые бороды, смотрели оттуда заспанными глазами и недоуменно спрашивали:
- Чево-й-то она тама?
- Революцию разъясняет, а ты продрых, черт дикий…
Временами лекция прерывалась вопросами, временами между слушателями разгоралась перебранка. Так мы и добрались все-таки до Усмани; здесь я уже не через окно вылезла, а как следует, через площадку, сопровождаемая напутствиями и благодарностями.
- Вот, спасибо тебе, не заметили, как и в Усмань приехали! Ты бы с нами и дальше ехала, чем спать-то, послухали бы… Занятно.


После лекции мы долго еще сидели с Третьяковой у нее на квартире, она рассказывала, как у них прошли первые дни революции, и между прочим констатировала любопытный факт, что когда отречение царя и Михаила окончательно подтвердилось, новую власть прежде всего признали и приветствовали заведомые черносотенники, купцы и кулацкого типа попы. Некоторые из них даже вступили в партию с<оциалистов->р<еволюционеров> и нацепили огромные красные банты. Это мне напомнило мне рассказ Гюи де Мопассана об одном французском мэре, который на всякий случай имел при себе две кокарды: одну французскую, с белыми лилиями, другую трехцветную республиканскую, и смотря потому, какая власть в настоящее время господствовала, он такую и носил на груди; другая же всегда хранилась в кармане про запас. Очень удобно: переворот – и сейчас же королевскую в карман, а республиканскую на грудь!

Действительно дело уладилось, и через час я сидела в теплушке в обществе железнодорожного служащего-латыша, двух солдат и девочки-подростка. Ехали мы, конечно, не торопясь, а мимо нас проносились воинские поезда, украшенные красными флагами, зелеными ветками, букетами сирени; из вагонов доносились буйные крики, свист, песни, топот пляски.
- Маршевые роты, - сказал один из солдат. – Ишь, словно на свадьбу едут, а чего радуются – неизвестно.
- Ребятишки! – произнес другой. – Нешто они знают, куда из везут. Думают, небось, война-то вроде как на деревне кулачки. А вот пошлют на позиции да загонят в окопы – запоют матушку-репку! Видали мы таких, прямо жалости подобно. Пушечной пальбы до смерти боятся; как ахнет 12-ти дюймовая, они точно зайцы – «ой, мама!» – кричат.
- И все это ни к чему, - начал опять первый. – Тут не в народе дело, а в снаряжении. У них вон такая орудия есть – на 50 верст стреляет, а у нас что? Гонят-гонят людей, а все ни к чему.
- Оттого, что нет хороший хозяин, - вмешался латыш. – У немцев хороший хозяин есть, Вильгельм, а у нас что? Сам себя не умел спасать и государство потерял. С такой плохой хозяин не надо война вести. Зачем пошел? Чего искал? Он думал это ему ребеночий игрушка. А Вильгельм умный, он 40 лет на война готовил, крепости строил, пушки заливал, порох, пушки заливал, он все подавит и будет семирный император, а Германия будет, как Рим.
- Ну, это еще неизвестно, - возразила я. – А может быть, вашему Вильгельму тоже собственные солдаты по шапке накладут.
Он посмотрел на меня с невыразимым презрением – чего, дескать, ожидать от бабы? – и ничего не ответив, начал снова посапывать свою трубочку, которую все время не выпускал изо рта.


Окраины опустели, все устремились на Б. Дворянскую (теперь проспект Революции). У всех на груди алели красные бантики; эсеровские мальчики и девочки шныряли в толпе и всем прикалывали этот значок. Предприимчивая молодежь забралась на крыши и деревья; где-то наверху щелкала киносъемка. Сборный пункт организаций был у памятника Никитину; колоны двигались к нему и с вокзала, из железнодорожных мастерских, и с заводов б. Столь и Рихард Поле, а отсюда, одна за другой, с оркестрами музыки двигались по Дворянской до Кадетского плаца (теперь площадь Интернационала), где были в разных местах устроены временные трибуны для речей.
При реве труб и грохоте барабанов, возвещающих, что «мы отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног», впереди двинулись войска – те же самые бородачи-запасники и безусая молодежь – которые так недавно принимали присягу Временному правительству. За ними потянулись организации и учреждения – железнодорожники, земцы, школы, союзы, рожденные революцией, эсеры, эсдеки, большевики, «Поалей Цион», украинцы, громадное «жовто-блокитное» знамя выделялось на общем красно-золотом фоне. Врезаясь пронзительными гудками и сиренами в мерный топот ног, гром оркестров и пение революционных песен, мчались автомобили разукрашенные зеленью, нагруженные рабочими и солдатами.
л.23. Перед губернаторским домом остановились. На балконе восседала оригинальная группа, осененная громадными красными полотнищами, которые свешивались с крыши. В центре находился бледный, немного смущенный Томановский, и его холеная французская бородка, которую мы так привыкли видеть на земских и дворянских собраниях, сиротливо торчала среди водоворота красных знамен и медного рева «Рабочей Марсельезы». По правую руку его, как статуя, как живое олицетворение революции, вытянувшись во весь верст, стоял неподвижный суровый солдат с огромным красным знаменем в руках. А по левую – в синей рубахе, подпоясанной ремешком, с чуть-чуть насмешливой улыбочкой, засунув руки в карманы брюк, по домашнему расселся здоровый рабочий. Шествие здесь приостановилось; начались приветствия и речи. Говорили солдаты, рабочие, интеллигенты, молодые и старики; сняв шляпу и маха ею в воздухе, приветствовал манифестантов Томановский. И вдруг произошел инцидент: на крышу балкона выскочила девица в короткой клетчатой юбочке и синем пиджачке и заговорила что-то по-русски, но с таким невероятным акцентом, что ничего нельзя было понять, - явственно слышались только два слова: «Фридрих Адлер, Фридрих Адлер…». В рядах манифестации началось смятение; слышались недоумевающие возгласы:
- Чего она там лопочет? Кто такая?
А с автомобиля железнодорожников кто-то закричал:
- Долой немецких шпионов!
Но взревели трубы, заглушили и эти крики и речь клетчатой девицы, шествие двинулось дальше, к кадетскому плацу.
Один солдат на балконе оставался нем и недвижим, и ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Только красное знамя тихонько трепеталось над его головой.
Поравнялись с казармой, где содержались военнопленные. Они выглядывали из всех окон; забор был утыкан серо-голубыми кепками.
- Эй, камарады! – кричали им из толпы. – Гоните вы своего Карлуку по шапке, долой войну империалистов и помещиков!
«Камарады» скалили белые зубы, махали шапками, кричали: «Hoh!л. 24. Да живно! Здарастуй, руська революция!». Из-за забора на шесте поднялся ярко-красный платок.
На плацу стройные ряды распались на отдельные группы и окружили трибуны. Соловьем разливался Кобытченко; помолодевший, обросший кудрями Буревой рассказывал толпе о тяжелом крестом пути через тюрьмы, Сибирь и каторгу, которым прошли мученики революции прежде, чем русский народ получил возможность праздновать 1 мая так, как мы празднуем его теперь. На третьей трибуне маленький тщедушный матросик, неистово грозя кому-то кулаками, клялся «раскровянить жирную морду капиталу».
А поодаль от всех, вокруг своего «жовто-блакитного» знамени собрались украинцы. Пели «Заповит» Шевченко, припадали на колени, целовали знамя. Среди них я заметила знакомого члена о-ва народных университетов, Чумака; был он маленький, лысенький, незаметный человечек, служил фармацевтом в одной из воронежских аптек и вел до сего времени мирную жизнь. Но поток революции увлек и его; он как будто стал выше ростом, вместо прозаического пиджака надел вышитую мережаную сорочку, синие шаровары «шириной с Черное море», красный пояс и серую смушковую шапку, отчего приобрел необыкновенно важный вид. – Я спросила его, что это у них за церемония такая с целованием знамени и коленопреклонением. Он сделал замкнутое лицо и сказал:
- Это наша тайна…
Вот эта «тайна», должно быть, и была причиной его гибели: через 5 лет, проездом через Воронеж, я узнала, что бедняга, во время гражданской войны, был где-то расстрелян за чересчур откровенную петлюровскую ориентацию.


Я не помню кто пригласил Шингарева сделать доклад – Исполнительный Комитет или Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, пожалуй вернее, последний, потому что Кобытченко был его председателем в то время. Но в назначенный для доклада день губернаторский дом ломился от публики. Не только зал был переполнен, но все коридоры и вестибюль были битком набиты, огромная толпа стояла и на улице. Я насилу протискалась к передним скамейкам и увидела Кобытченков состоянии крайней ажитации. Очевидно, этот напор желающих слушать Шингарева, свидетельствующий о его популярности, не нравился Кобытченко; он буквально метался из стороны в сторону, иногда вскакивал зачем-то на стол, звонил в колокольчик и своей маленькой подвижной фигуркой, худощавою и остренькой бородкой напоминал чертенка, каких рисуют на картинках. Всегда находившиеся при нем молодые люди – Арсений Михайлов, еще кто-то, не помню, - которых иронически называли «адъютантами», л. 28. тоже волновались, куда-то бегали, опять возвращались и перешептывались с Кобытченко.
- Безобразие! – говорил он и чахоточный румянец то вспыхивал, то погасал на его щеках. – Буржуазного министра приперли слушать, а его превосходительство нарочно медлит.
Вдруг по залу пронеслось: «Шингарев! Шингарев! Дайте дорогу Шингареву!». Кобытченко взлетел на стол и, бегая по нему взад и вперед, закричал:
- Безобразие! Если публика будет шуметь я закрою собрание!..
- Дайте сначала слово Шингареву! – кричали в толпе.
- А мы не Вас пришли слушать, а Шингарева! – вопил чей-то протодьяконский бас.
Шингарев стоял уже у стола, и я сначала его не узнала, так он изменился. Куда девался тот жизнерадостный, полный честолюбивых замыслов и радостных надежд юный студентик, с которым мы некогда встречались у Вашкевич? Даже в последнее наше с ним свидание в 16-м году у него на квартире, на Монетной улице в Петербурге, он хотя и казался усталым, но был также оживлен, остроумен и энергичен, каким мы привыкли его видеть всегда. Теперь перед нами стоял совершенно больной, измученный человек с густой сединой в волосах, с отечным пожелтевшим лицом и потускневшими глазами, в которых залегла безграничная усталость, соединенная с такою же безграничною тоской.
А вокруг него разыгрывался скандал. Бесновался и прыгал по столу Кобытченко, грозил на публику кулаками, требовал, чтобы она молчала, но сам шумел больше всех. Бесновалась и ревела публика, требовала, чтобы он дал слово Шингареву. Бесновались и тоже что-то кричали «адъютанты». Несколько раз Шингарев делал попытки что-то сказать и каждый раз Кобытченко прерывал его своими истерическими угрозами закрыть собрание. Наконец, вся эта комедия, очевидно, утомила Шингарева, он махнул рукой и стал пробираться обратно к дверям. Однако, публика этого не допустила: он был буквально подхвачен на л. 29. руки и вознесен на стол. Кобытченко должен был смириться.
- Слово принадлежит министру Шингареву! – возгласил он, делая ударение на слове «министр».
И мгновенно в зале наступила тишина. – Чей-то слабый надрывистый голос, - я не узнала ясного, звучного шингаревского голоса, в бурных диспутах бурного пятого года, бывало, покрывавшего насмешливые и гневные выкрики левых партий: «Постепеновщина! Кадетская политика!». – Но это был Шингарев. И говорил он без подъема, говорил о том, что было всем известно – о расстройствах транспорта, о продовольственных затруднениях, о том, что Питер – на грани голода, о дезертирстве солдат и обнажении фронта. И каждый абзац сопровождался у него как бы припевом к какой-то нудной и скучной песне, одними и теми же словами:
- Граждане, идет беда! Страшная беда!..
Каким-то похоронным звоном звучала эта речь, - ни малейшего просвета в будущем, ни луча светлой надежда не сулила она, не было в ней и бодрого призыва к борьбе с разрухой, голодом, надвигающейся анархией. Оставалась дна беда, «страшная беда» - не знаю как на других, но на меня и сам Шингарев и его похоронная речь произвели гнетущее впечатление … казалось: зачем же тогда произошла революция и свергнуто самодержавие, если кроме «страшной беды» впереди ничего нет?
Однако гром аплодисментов приветствовал эту речь. Аплодисменты возбуждающе подействовали на толпу, стоявшую на улице; оттуда в открытое окно неслись крики: «Шингарева! Шингарева! Пусть выйдет на балкон!». Кобытченко выходил из себя и совершенно потерял власть над собранием; он бросал в публику оскорбительные слова; ему отвечали тем же; послышались явственные крики: «Провокатор!». А рев с улицы становился все громче, толпа с каждой минутой увеличивалась, на взгляд казалось, что тут уже не сотни, а тысячи.


В другой раз наш участок сделался ареной необычайного зрелища. В комнат вдруг ввалилось десятка полтора старух, одна древнее другой. Все одинаковые одетые в черные коленкоровые платья, все пропитанные каким-то затхлым запахом – не то тесного и сырого жилья, не то давно немытого белья. Впереди, под руки вели совсем уже полуживую старуху с мертвенно-белым опухшим лицом и мутным, едва ли что-нибудь видящим взором. Войдя, они сразу выстроились в ряд и сразу, как по команде, перекрестились. Мы смотрели на них с удивлением.
- Вам чего бабушки?
Одна из старушек, помоложе и побойчее других, умильно улыбаясь, выступила вперед.
- Билетики, билетики подать, матушка! Где тут их подают-то?
Им указали. И вот они одна за другой, гуськом подходили к урне, крестились, опускали свои «билетики», опять крестились и отходили. Подвели и полумертвую старуху; жуя губами, едва ли понимая что-либо из происходящего, она тоже опустила бюллетень. Все это происходило в полном молчании; только когда последний бюллетень исчез в урне, положившая его умильная старушка истово перекрестилась и громко сказала, обращаясь к нам:
- Ну вот и слава тебе Господи, сахарку-то, сахарку-то теперь нам, уж будьте такие милосердные, дайте сахарку!
- Какого сахарку? – в недоумении спросил председатель.
- Да как же, батюшка, сахарку обещали выдать, идите, говорят, подайте билетики, сахарок получите. Уж выдайте, пожалуйста, а то ведь ни кусочка не-ету!.. – жалобно протянула она.
Бедных обманутых старушек выпроводили. Оказалось, что все они были питомицы богадельни, попечителями которой были те два смелых купца, объединившихся под № четвертым. – Неизвестно отблагодарили ли они потом сахарком своих избирательниц.
voencomuezd: (Default)
ИЗ ДНЕВНИКА Л.В. УРУСОВА*
1 января 1917 года
[...] Великий князь Николай Михайлович выслан в свое курское имение. Вчера я его видел на панихиде по гр. Бенкендорфу, а выехать он должен сегодня вечером. Вел[икие] князья Владимировичи также, уверяют, взяты под подозрение и накануне ареста. Уверяют, будто все вел[икие] князья написали государю, что не желают прибыть в Царское Село на baisemain [целование руки], чтоб не целовать руки Алек[сандры] Феод[оровны]. Однако сегодня состоялся выход для одних лишь мужчин, на котором присутствовали и великие князья. [...] Уверяют, что все вел[икие] князья хотели семейным судом или советом отстранить Алек[сандру] Феод[оровну] от государственных дел — с другой стороны, говорят, будто вскоре сотни тысяч рабочих должны пойти по улицам — что правда во всех этих утверждениях, неизвестно — одно только несомненно — назревают события, и en queue de poisson [провалом] настоящее положение кончиться не может.

Хуже только то, что, по-видимому, к судьбе, ожидающей Алек[сандру] Феод[оровну], пристегнута и судьба государя — он также политически осужден — регентом называют Николая Ник[олаевича] — нервы натянуты сверх сил — о том, что должно произойти, только и разговоров — про течение войны забыли и думать — а Царское Село, по всем видимостям, живет вне времени и пространства. Как все могло бы разрешиться благополучно, если бы они могли понять грозность надвигающихся событий — но это им не дано — мани-факел-фарес!

Read more... )
voencomuezd: (Default)
«Маруся кричала: "Да здравствует анархия! Да здравствует свобода!"»
Воспоминания З.Б. Гандлевской о деятельности анархистского подполья в Крыму летом-осенью 1919 г.


Событиям Гражданской войны на территории Крыма посвящены многочисленные исследования. Между тем, ряд известных сюжетов из истории этого периода не получили освещения в работах исследователей. Среди них - деятельность анархистского подполья, а также арест и казнь в Симферополе 16 сентября 1919 г. одной из лидеров российского анархизма, легендарной Маруси Никифоровой [1].

Публикуемый документ, набросок воспоминаний, представляет собой свидетельство непосредственного участника событий. Это Зора (Сора) Борисовна Гандлевская (1898—1987). Она родилась в Киеве. Происходила из еврейской мещанской семьи, насчитывавшей семь детей. Отец, коммерческий служащий, был образованным человеком, занимался литературной деятельностью. По натуре вольнодумец, он оказал влияние на личность дочери. Так, в 13-летнем возрасте Зора ушла из дома из-за пощечины, полученной от отца. С этого момента она жила у старшей сестры, и, самостоятельно зарабатывая на жизнь, работала нумератором и сиделкой в одной из киевских больниц. В 1912 г. Зора поступила в 4-й класс гимназии, сдав экстерном экзамены за предыдущие годы. Но уже в августе 1914 г. она бросила учебу, добровольно поступив медсестрой в военный госпиталь. Позднее ей удалось сдать экстерном экзамены за 7 классов и в 1917 г. поступить в Киевский университет на отделение антропологии [2]. Тогда же девушка увлеклась идеями анархизма и познакомилась с А.Н. Андреевым [3], политкаторжанином, /57/


Read more... )
voencomuezd: (Default)
Я раньше вот при прочтении мемуаров часто удивлялся, как можно не просто сознательно врать, а скорее пропускать мировоззрение через призму своего восприятия. Теперь уже не удивляюсь и наоборот, регулярно вижу эту призму в современной гражданской войне. Разница только в том, что у одной стороны настройка получше, а вторая пропускает взгляд на мир через такое толстое стекло, что реальность в итоге переворачивается вверх ногами. Отсюда все эти "сами себя обстреляли", "ватники-колорады-сволочи", ополченцы-бандиты, ждущее украинскую армию несчастное население Донецка и т.д. И одновременно жуткий социальный расизм: быдло, бандиты, пьянь, уголовники, титушки, недочеловеки - это еще не единственные эпитеты, которыми награждают донецкое население.

Я в связи с этим вспомнил мемуары В.Кривошеина, который в 1919 г. воевал у белых на Юге, поскольку мало где еще встречал такой утонченный, мирный и даже эстетически возвышенный социальный расизм, настолько тонкий, что автор его даже не замечал. Буквально записки сферического эльфа.



Read more... )
voencomuezd: (Default)
Кстати. Я тут вот читаю такую книжку: Романов Н.С. Летопись города Иркутска за 1902-1924 гг. / Сост., предисл. и примеч. Н.В.Куликаускене. – Иркутск: Вост.-Сиб. кн. изд-во, 1994. Нелегко было найти ее в интернете, но все же мне это удалось. Прочтение интерактивное - формат плагина не то чтобы очень удобный, но в целом лучше, чем бывает обычно. Да и сканировано вполне добротно.

http://irkipedia.ru/content/letopis_goroda_irkutska_za_1902_1924_gody_ns_romanov#

Книга действительно интересна, описание горожаниным событий в Иркутске в стиле "что вижу, о том пою". Особенно, конечно, любопытны записи о периоде революции. Из плюсов - минимум отсебятины от автора, сжатость и лаконичность, а также то, что автор - историк-архивист и потому уже настроен на нейтральность в оценках. К большевикам настроен недружественно, но спокойно. Добавлены примечания публикатора. Из минусов - многие записи очень короткие, нередко автор вынужден пересказывать слухи. К сожалению, немало опечаток. 90-е, что вы хотите.

Почитайте особенно внимательно описание событий весны-лета 1918 г. Посмотрим потом, что вы будете рассказывать о махновщине в ЛДНР. В Иркутске вон, перед приходом белых военопленные и анархисты (особенно анархисты!) впрямую грабили людей и убивали милиционеров ради оружия и большевики ничего с этим не могли поделать.
voencomuezd: (Default)
http://www.mediafire.com/download/6g7qwgwz04wx8il/Neklyutin-Ot-Samary-do-Siettla-Vospominaniya_2011_djvu.rar

http://www.mediafire.com/download/76b3vtqh9ivca2d/Neklyutin-Ot-Samary-do-Siettla-Vospominaniya_2011_pdf.rar

Размер: 25.1 Mb (PDF); 15.6 Mb (DjVu)

Обработка: Vitautus ( http://valhalla-club.com/ )

Книга воспоминаний министра промышленности и торговли правительства Колчака, написанных им в эмиграции в Америке в 70-е.
voencomuezd: (Default)
Как оказалось, в сети стараниями В.Ж.Цветкова опубликованы фрагменты воспоминаний деникинского офицера Б.Н.Литвинова, который в 1919 г. воевал в Туркестане с большевиками, в Закаспийской области. К сожалению, господин Литвинов был, судя по отрывкам, оголтелым булкогвардейцем, так что повествование у него сильно испорчено субъективностью. Да и прибыл он туда уже в 1919 г., то есть отнюдь не в начале событий. С другой стороны, он сам служил в Туркестане, так что некоторые впечатления его весьма ценны.

Типа выжимка )
voencomuezd: (Default)
В общежитии мы жили с Ветчинкиным в одной комнате. Институт располагался за городом и занимал, в основном, летние дома, места для студентов было много.

Ветчинкин вступил в большевистскую фракцию социал-демократов, и благодаря ему я общался с большевиками. Очень часто одна из этих групп собиралась в нашей комнате для бесконечных дискуссий. К счастью, у меня уже был опыт проживания в общежитии, и это позволило мне заниматься несмотря на их разговоры. В конце концов я обнаружил, что значительная часть из них не прочли Марксов "Капитал", как сделал это я. Они читали книги его последователей. Иногда я принимал участие в их дискуссиях, предлагая реальные экономические ситуации и "восхищаясь" их аргументами. Вот две из них.

Предположим, я - капиталист, который верит в учение Маркса. Поэтому я решил вернуть все средства производства пролетариям. Я купил здание, оснастил его нужным оборудованием, приобрёл проволоку и предложил бы рабочим делать иголки. Весь доход от этой продукции идёт им. Согласно Марксу, их зарплата будет выше, так как прибыль уже не отбирается капиталистом. Несмотря на это они бы умерли с голоду, так как никто бы не согласился платить по несколько рублей за одну иголку. Что же не так? Сторонники Маркса не могли понять простой вещи - цена зависит не от себестоимости продукта, а от стоимости продукта на рынке.

Другой пример. У нас есть мукомольный завод и 40-50 грузчиков для перетаскивания мешков с мукой от одной машины к другой. Большая часть из них - малоквалифицированные рабочие, и они любят выпить. Поэтому каждый понедельник у нас меньше рабочих рук, так как многие рабочие в состоянии похмелья после воскресенья. Мы узнаём, что немцы создали полностью механизированный конвейер, соединяющий все машины на четырёх этажах завода. Мы устанавливаем такой конвейер, увольняя всех грузчиков и оставляя по одному человеку на каждом этаже и только на первом - троих рабочих. Эти люди не работают до седьмого пота. Когда звонит звонок, они идут к машине и чистят пресс. Но большую часть времени они сидят и читают или что-нибудь строгают, если они неграмотные. Мы им платим больше. Но прибыль возрастает. Откуда же она берётся? Согласно Марксу, прибыль идёт капиталисту за счёт низкой заработной платы рабочих. Уволенные - не работают, значит, мы не можем украсть их заработок, оставшимся рабочим платят больше, чем прежним работникам. Наши марксисты не улавливали, что прибыль может создаваться не только рабочими, но и вложениями в собственность и организацию.


К.Н.Неклютин. От Самары до Сиэтла. Самара, 2011. С.46-48.

Это так прекрасно, что даже не знаю, как и комментировать. Автор, окончивший на тот момент Московское коммерческое училище, видимо, продолжал считать, что себестоимость продукции на цену на рынке никак не влияет. Что ж он тогда не делал иголки из золота?))) А уж когда я дошел до неграмотных рабочих, которые просто чистят конвейер, а он работает он сам, а автор не постеснялся рассказать об этом "примере" спустя много лет - я окончательно понял, что автор видел рабочих и производство в лучшем случае из окна родного дома.

И это не какой-то мелкий шпунтик пишет. Не прохожий с улицы. Это сын богатого самарского головы, коммерсанта-хлеботорговца, председатель Самарского биржевого комитета и... министр торговли и промышленности правительства Верховного Правителя Колчака. Да, натурально. Эмигрировал потом в Америку, писал письма Гуверу с предложением напечатать его "эссе о марксизме", в котором рассказывал, какое это зло. Нет, не президенту Герберту Гуверу, который был перед Рузвельтом. А Эдгару Гуверу - главе ФБР в 1970 году. Кому же еще рассказывать о марксизме, как не ему. Заодно послал эссе и президенту, и конгрессу. Как с придыханием пишут самарские биографы сабжа, получил много "благожелательных отзывов", но статью почему-то так и не напечатали.

Я думал, на следующих страницах станет понятно, почему у Колчака было так хреново с промышленностью и торговлей  при таком-то министре. Ага, ща. Вместо этого - описания того, как господин министр мотался по городам и станциям, ссорился с военными чинами, хорошо известные рассказы о профуканном снабжении, провале закупок обмундирования, бардаке в министерстве и сетования на неблагожелатальное отношение американцев (к которым автор потом эмигрировал). Ничего нового.

Как мемуарная книга слабо. Серьезные события почти не зафиксированы, описания скупы и не всегда четко выписаны. Также автор не стесняется изображать дураками и сволочами всех, с кем не согласен. Потому достоверность воспоминания низкая. Оценка - средне.

За книгу благодарю М.Стельмака.
voencomuezd: (Default)
На "кортике" обнаружились интересные воспоминания одного свидетеля Кронштадтского мятежа, который в 1970-е попытался потребовать у советского государства реабилитации и накатал письмо-воспоминания.
http://www.protalina.com/num_3_4_12/bus_3_4_12.htm

Сам автор особого интереса не представляет - типичный матрос-радиотелеграфист того времени. Призыв из деревени-учеба на флоте-участие в июльской демонстрации-Ледовый поход-демобилизация-мобилизация-служба в Кронштадте-мятеж в Кронштадте-репрессии-жизнь рядового гражданина.

Воспоминания - типичные мемуары мелкого современника, который не посвящен в подробности событий, многое забыл и вдобавок пытается использовать описание в свою пользу. Поэтому, при наличии многих верно отмеченных особенностей, путаницы и недомолвок там полным-полно. Обращает внимание, что хотя автор постоянно повторяет, что репрессии после мятежа поломали ему жизнь и все такое, он не возлагает вину за мятеж на каких-нибудь полумифических эсеров или несознательные матросские массы "клешников". Наоборот - фактически он все вешает на советское руководство: Троцкого, Зиновьева, Тухачевского и даже Калинина (с последним в 1976 г. он окончательно перегнул). Откровенно передергивая, он утверждает, что речь Калинина (на которой он даже не был) якобы все и спровоцировала, а потом красные бандиты начали душить несчастный Кронштадт. А там, мол, бунта не было вообще. Почему тогда не сдались? А потому что они... отбивались. Ну да, это, оказывается, была самооборона.

Типичный пример вранья: "Напрасна и эта басня про кронштадтский лед. Будто Ворошилов сказал Ленину, что лед у Кронштадта уже слабый, и надо спешить с наступлением. 1 марта 1921 года лед был и не слабее, и не тоньше, чем в дни ледового похода 12—16 марта 1918 года.". Во-первых, не 1, а 16, а во-вторых, ночью как раз ударили холода, поэтому и поспешили. Так-то весна 21-го наступила очень рано и потому опасения, что лед вскроется и крепость станет неприступна (а где-то там обещали корабли Франции...) и сыграли свою роль. Автор этого, конечно, не знает, но вопить продолжает.

Однако даже из изложения автор отлично видны причины мятежа, которые полностью совпадают с кучей других данных и выводов аналитических статей. Во-первых, бунтарские настроения самого Кронштадта, где достаточно было одной лекции, чтобы куча дембелей записалась в сочувствующие анархистам. Особенно забавляет, что они названы "мирной партией".

В 1918—1919 годах проходили лекции на тему «Как формировалось человеческое общество в прошлом и куда оно должно идти в будущем?» Лектор Тагер (она!), беспартийная, еврейка, в качестве агитатора посетила тогда Кронштадт. А после этого — анкета! И масса матросов — анархисты! Очень странно! Достаточно было человеку сказать, что он анархист, и ему верили! Эшелоны демобилизованных матросов зачисляли в анархисты… Эти слова — «сочувствует анархизму» — кое-кто поставил в анкете потому, что это была самая нейтральная партия. Мирная! Да кроме того она — вся в будущем! Как завершающее звено в устройстве человеческого общества, когда люди будут жить по единому закону: «Совесть!» Но ведь таких людей еще долго ждать. Кроме того, 1918—1919 годы были временем формирования нового общества. И лекторы свободно фантазировали о новом будущем, которое едва ли когда-нибудь осуществится, потому что люди — не ангелы бесплотные, и потребности у них будут материальные.

Плохой паек. Автор дальше рассказывает, что-де, мы голодали, а чекисты жрали деликатесы из Финляндии! Ну да, а товарищ Жданов кушал персики, доставляемые самолетом в блокадный Ленинград.

Еще за неделю до 1 марта Питер шумел. На заводах рабочие требовали хлеба, а им ничего не давали. 24 февраля 1921 года начался шухер в Петрограде по поводу голода. По Кронштадту шел слух: «На Путиловском заводе забастовка, рабочие требуют хлеба!..» Рабочие волновались — обычный паек хлеба там был 1/8 фунта (около 50 граммов в день. — В. К.). При таком положении людям было трудно жить. Стало плохо и с топливом, и с питанием. В Кронштадте команды на кораблях и береговые служили революции и питались так: на обед — каша из мороженой картошки да суп из «ржавой» селедки, 50 гр. хлеба на день, одна селедка на пять человек. Весной 1920 года у меня началась куриная слепота. Вместо сахара выдавался «сапитат» — расфасованная в «чекушки» жидкость, раствор сахарина с кислотой. Мурцовка — черствый черный хлеб, замоченный кипятком, — давалась на обед матросам, сидевшим на гауптвахте.

Полный завал с партработой.

В службе связи Балтфлота была партийная ячейка, членов — больше двух десятков. Но ячейка эта замкнулась, отгородилась от остального коллектива, ходила «на особицу». Никаких бесед с командой не проводили. Как сектанты, общались в закрытой комнате. Беспартийные слышали только гул. Фельдфебель П. Михайлов издевался, проходя мимо: «Яичко гудит…»

Коммунисты в Кронштадте действовали предательски. Вместо того чтобы организовать отпор, они стали подавать коллективные заявления о выходе из партии. Такие списки печатались в «Кронштадтских известиях», но список из службы связи редакция не успела опубликовать (мятеж кончился 17 марта). Числа 10—12 марта 1921 года все коммунисты службы связи подали такое заявление. Говорили, что один только Бутт-Мошков не подписал его, он был секретарем. Комиссар в службе связи тоже молчал. Наши партийцы разложились, забюрократились, «закомиссарились», как говорили тогда. А в заключение отреклись. Самых оголтелых партийных арестовали, они содержались в Северных казармах, но никто из них не был убит, не был даже обижен.


Да, действительно, пленные коммунисты не были убиты. Потому что накануне того, как Кронштадтский "ревком" раскачался и, отойдя от своей риторики демократии и "Советы без коммунистов", наконец подписал им смертный приговор, красноармейцы уже вошли в город. Еще несколько часов - и спасать было бы некого.

Местами, понимая, что перегибает палку с отрицанием чего-либо вообще, автор винит во всем кровавую клику Троцкого-Зиновьева и военспецов-монархистов. Ну да, восстания не было, коммунистам просто захотелось побегать по льду перед стреляющей крепостью.
Дальше начинается истерика про ужасы красного террора. Учитывая, что там есть даже попавшие позднее в белые газеты байки про потопление в баржах (это весной-то 1921 года, в Финском заливе!) - видно, что автор очень многое добавил от себя. Заодно он там, по советской традиции, кляузничает на каких-то своих личных врагов, которые якобы примазались к власти.

Муки автора выразились, как можно понять, в почти годовом заключении в Холмогорском лагере принудработ, который, по его словам, был чуть не второй Дахау, и где он подхватил сыпняк. Освободили в январе 1921-го по амнистии 7-го ноября (автор жалуется, что освобождать надо было тоже 7-го). Очевидно, сыпняк и плохое питание на русском севере в лагере принудработ - это особо изощренное и жестокое издевательство над арестованными кронштадтцами.

В репрессии он странным образом не пострадал, а потом до конца жизни требовал реабилиации, пытаясь объяснить разночтения своих слов с реальными документами происками врагов. Кроме трескучих фраз видно, что автору очень жалко, что из-за ареста не успел получить образование и потому работает на низкой ставке. Да, а если бы не Кронштадт, ни сыпняка, ни низкой ставки не было бы никогда. Именно клеймо, а не что-то другое заставило автор пойти на немыслимое - работать четыре года после пенсии из-за малой суммы и жить на площади сына. Кто еще в Советском Союзе был обречен на такие муки!

В общем, воспоминания, конечно, предвзятые, но как источник - любопытно.
Вот еще для затравки эпизод с демонстрацией 4 июля 1917 г., где немецкий наймит Ленин пытался "устроить восстание".

Вместе со всеми матросами учебно-минного отряда в июне 1917 года я участвовал в петроградской демонстрации.

С моими товарищами был и на июльской демонстрации. Четвертого июля 1917 года по заданию партии состоялось выступление кронштадтских матросов в Петрограде. На двух кронштадтских пароходах, шедших при помощи бортовых колес, команда учебного минного отряда направилась в Питер. По пути нас захватил шквал дождя с ветром. Пришлось курс изменить, пройти морским каналом, так как пароход, кренясь, стал задевать песок. Демонстрация называлась «мирная, вооруженная», без патронов, но с винтовками (японскими). Наша группа (учебного минного отряда) высадилась на правом берегу Невы, чуть пониже Николаевского моста, чуть повыше лежащего на боку учебного судна «Николаев» (с ним недавно получилась авария, он завалился на один борт). Второй пароход пристал к левому берегу Невы, и отряд с него прошел на Невский проспект.

Мы же вышли на берег. Построились. Набережная — штабеля дров, кругляка-саженника. Нам сообщили маршрут, по которому мы должны шагать. По набережной вверх по Неве, мимо университета, по Кронверкскому проспекту колонной мы подошли к дворцу Кшесинской. Булыжная мостовая. Под нашими ногами — трамвайные пути, позади — садик с чугунной решеткой высотой до плеча. Отряд построился перед балконом в две шеренги.

Тогда у меня болели ноги — сбил неудобной обувью, пришлось надеть валяные туфли. Мы стояли около дворца Кшесинской, где помещался штаб большевиков. По команде «вольно» долго ждали выхода на балкон В. И. Ленина. Я, Шастин, еще Калистратов разговаривали. Между нами изредка проходили гражданские лица. Подходит к нам пожилая, одетая в серое ватное полупальто женщина лет пятидесяти крупного, плотного телосложения (но не упитанная), видно, что из интеллигентов. Постояла и тихо говорит, не глядя на нас: «Жаль мне вас, жаль!» Мы слушаем и смотрим смущенно. А она от нас отходит к другим, заговаривает с матросами и повторяет: «Жаль мне вас…» С балкона нас, матросов, коротко приветствовал Владимир Ильич Ленин, он был с сопровождающим в шинели.

Потом в походном порядке мы прошли к Троицкому мосту, по Садовой улице, Невскому проспекту до Литейного-Владимирского. Нам сказали, что на Литейном будут стрелять. Колонна повернула на проспект Владимирский. Тут нас юнкера приветствовали «салютом» — пулеметной очередью!.. Все еще помню, как заработали, застрекотали пулеметы с противоположной стороны улицы, откуда-то с крыши высокого дома напротив…

Ряды матросов смешались… Колонна рассыпалась. Я и мои товарищи Василий Шастин пермский, Петр Филиппов родом из Симбирска и еще кто-то шли крайними возле тротуара. Очередь прострочила «стёжку» на стене дома № 5 немного выше моей головы. На белой штукатурке остались следы этой очереди. Колонна бросилась врассыпную… Я сунулся в подворотню этого дома. Через несколько минут стрельба прекратилась, но матросы не знали, куда идти. Тогда и я не знал улиц Питера, и все пошли наугад. Оказались возле ворот армейской казармы. И нам предложили войти во двор, накормили солдатским обедом. Но винтовки отобрали. Указали, куда идти дальше. Шли долго. Вышли на левый берег Невы, где она впадает в залив, там что-то вроде порта. Какой-то матрос вывел меня к заливу, где среди других судов стоял небольшой автокатер (не гребной, а с мотором. — В. К.). Он был уже полон, но но нас двоих впустили. Катер отчалил и пошел в Кронштадт… Он был так перегружен, что иллюминаторы оказались в воде!

Теперь задумываюсь, почему бы тогда, 4 июля 1917 года, когда мы проходили по Владимирскому проспекту, одной из «капелек», что направил какой-то юнкер из своего пулемета, не угодить в меня — ведь они летели так близко над моей головой! И не пришлось бы мне терпеть все муки жизни…

По проспекту Владимирскому шел по нечетной стороне рядом с матросом Федосеевым (или Евсеевым?) из 10 роты учебно-минного отряда. Он был невысокого роста, худощавый, до военной службы — школьный учитель где-то на Урале или в Сибири. А может быть, и на европейской части? В Кронштадте у него, видимо, была семья. Он еще, помню, провел меня по улицам Кронштадта мимо костела. Мы вышли на запад, улица с севера на юг вся была из деревянных двухэтажных домов. Он указал на один из них и сказал, что тут жил известный поэт Надсон.

По возвращении в Кронштадт — опять учеба в минных классах.
voencomuezd: (Default)
Б. В. Бьеркелунд

Б. В. Бьеркелунд. Воспоминания.СПб: Алетейя. 2013. 181 с.Тираж 1000 экз.

Книга воспоминаний лейтенанта Русского Императорского флота Бориса
Бьеркелунда, рассказывает о детстве, проведённом на Петербургской
(Петроградской) Стороне, а также рисует картину революции 1917 г. и
жизни в Петрограде в первые послереволюционные годы.
Интересно и живо написанные мемуары, содержащие множество наблюдений и
размышлений автора, заставят окунуться в эпоху и будут, несомненно,
интересны самому широкому кругу читателей, увлекающихся прошлым
России.

Перевод в электронный вид: [livejournal.com profile] voencomuezd

Перевод в формат дежавю: Vitautus (http://valhalla-club.com)

Скачать: в дежавю
http://www.mediafire.com/download/mb3tc2gxpx8ux6k/RM-Bjorkelund-Vospominanija_2013_djvu.rar

в пдв
http://www.mediafire.com/download/8nzma3px6u47gkd/RM-Bjorkelund-Vospominanija_2013_pdf.rar
voencomuezd: (Default)
Интересно все-таки, как по-разному одно событие предстает в глазах современника...
Ф.Сноуден, "Через большевистскую Россию", 1920 год. Автор женщина, жена Сноудена, крупнейшийдеятель фиминистского движения, Лейбористской партии, член Конгресса Трудовых Союзов, которая в составе делегации посетила Советскую Россию в 1920 году. Судя по известным мне фактам и тексту книги, которую перевел некий ivan_pohab (кстати, антисоветчик, но это неважно перед его трудом) -- вполне себе такая буржуазная дамочка "социалистического" толка.
Отрывок перевода выложен тут

Из главы 6: «Культурная жизнь в России»

«...Единственным пунктом, где критика правительства звучала бы неуместна, является защита и поддержка, которые оно оказывает искусствам. Самые отъявленные оппоненты правительства вынуждены признать тот факт, большевики выказывают большую мудрость в стремлении уберечь существующие части русской культурной жизни. /.../
Концертные залы и театры Петрограда каждый вечер полны народа. /.../ Мы были на двух представлениях: «Орфей» Глюка и «Кармен» Бизе. Плюс к этому, по дороге на поезд в Москву, нам удалось на часок заскочить на балет, весьма ценимый лондонской публикой. /.../
Будучи на «Князе Игоре», первой из посещённых нами в Москве опере, с нами произошло занимательное событие. Во время большого антракта нас навестил Троцкий.
Мы все столпились вокруг него, желая услышать последние новости с польского фронта, откуда он недавно прибыл и куда вскоре должен был снова вернуться. Троцкий рассказал о больших победах над поляками и превосходящих успехах Красной армии. В Европе Троцкий имел славу величайшего пацифиста и антимилитариста, но перед нами он предстал без облачения св.Франциска.
Внешне Троцкий был поразительно привлекательным мужчиной: еврей, чернявый, резкий, с проницательными глазами и мягкими манерами, выдававшими наличие огромной силы. На нём был офицерский китель, тщательно подогнанный по фигуре. /.../

Прозвенел звонок и Троцкий вместе с нами вернулся в царскую ложу. Он занял место в середине первого ряда, я же - соседнее по его правую руку, откуда я могла отлично видеть всё происходящее.
Как только многочисленные зрители углядели Троцкого они вскочили в едином порыве и с диким восхищением стали ему апплодировать, снова и снова. Естественно, мы тоже встали, дабы выказать дань уважения человеку, стоящего во главе всех боевых сражений, ведущихся его страной, и всегда эти битвы выигрывающего.
Гром оваций удвоил и утроил свою мощь. Люди кричали до хрипоты. Ничего более спонтанного я не видела в своей жизни. Это было замечательно!
Из первых рядов выскочил здоровенный матрос и подбил публику с оркестром на исполнение «Интернационала». Редкий случай, когда мы подхватили эту поднадоевшую песенку с настоящим и искренним удовольствием, ибо нет ничего более естественного, чем поддаться влиянию стоящих и поющих в совместном великом порыве людей, которые приветствуют своего героя-победителя. Это был как раз такой случай...".


Не знаю, читал ли Троцкий эту книгу, но в своих воспоминаниях 1929-го года он про эту овацию не поминает ни единым словом (самолюбец!), а про иностранную делегацию пишет так:

Приезжали к нам и нынешние британские министры. Я не могу припомнить всех приезжавших -- справок под руками у меня нет, -- но помню, что в числе их находились Сноуден и миссис Сноуден. Это было, должно быть, в 1920 г. Их принимали не просто как туристов, а даже как гостей, что, пожалуй, было уже излишним. В Большом театре им отводили ложу. Вспоминаю это в связи с маленьким эпизодом, который не мешает сейчас рассказать. Я прибыл в Москву с фронта и мыслью был очень далек от британских гостей, не знал даже, кто такие эти гости, так как почти не читал газет -- слишком был поглощен другими заботами. Во главе комиссии, принимавшей Сноудена, миссис Сноуден, кажется, Бертрана Рассела, кажется, Вильямса и еще ряд других, стоял Лозовский. По телефону он сообщил мне, что комиссия требует моего появления в театре, где находятся английские гости. Я пытался уклониться, но Лозовский настаивал на том, что его комиссия имеет все полномочия от политбюро и что я должен другим подавать пример дисциплины. Скрепя сердце, я отправился. В ложе было около десятка британских гостей. Театр был битком набит. На фронте у нас были победы. Театр бурно рукоплескал победам. Британские гости окружили меня и тоже рукоплескали.
Среди них был мистер Сноуден. Сейчас он, конечно, стесняется этого приключения. Но вычеркнуть его нельзя. А между тем и я рад был бы вычеркнуть его, ибо "братание" мое с лайбористами было не только недоразумением, но и политической ошибкой. Отделавшись как можно скорее от гостей, я отправился к Ленину. Он был возбужден: верно ли, что вы с этими господами (Ленин употребил другое слово) показывались в ложе? Я сослался на Лозовского, на комиссию ЦК, на дисциплину, а главное, на то, что не имел никакого понятия о том, кто таковы гости. Ленин был возмущен Лозовским и всей вообще комиссией беспредельно, а я долго не мог простить себе своей неосторожности.
Один из нынешних английских министров приезжал в Москву, кажется, несколько раз, во всяком случае, отдыхал в Советской республике, жил на Кавказе и посещал меня. Это мистер Ленсбери. Последний раз я виделся с ним в Кисловодске. Меня настойчиво просили заехать хоть на четверть часа в дом отдыха, где жили члены нашей партии и несколько иностранцев. За большим столом сидело несколько десятков человек. Это было нечто вроде скромного банкета. Первое место принадлежало гостю, Ленсбери. Гость провозгласил после моего прибытия спич, а затем пел: "For hes a jolly good fellow". Вот какие чувства выражал мистер Ленсбери по моему адресу на Кавказе. Он тоже, вероятно, не прочь был бы сегодня позабыть об этом... Должен сказать, что, возбудив ходатайство о визе, я особыми телеграммами напомнил и Сноудену и Ленсбери о том, что они пользовались советским, в том числе и моим, гостеприимством. Телеграммы мои вряд ли оказали на них большое действие. Воспоминания в политике имеют такой же малый вес, как и демократические принципы.


У меня сильной подозрение, что "другое слово", которое употребил Ленин, тоже было на "г"...

 

Profile

voencomuezd: (Default)
voencomuezd

April 2017

S M T W T F S
      1
23 4 5 6 78
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 20th, 2017 10:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios