voencomuezd: (Default)
[personal profile] voencomuezd
К краткой, но памятной мне истории союза женщин, родившегося и кончившего свои дни в бурях и грозах революционного времени, добавлю еще один эпизод, о котором до сих пор вспоминаю с сожалением – нашу размолвку с Л. В. Кривобоковй-Невской. Она одна из первых вошла в союз, много и энергично в нем работала и покинула его задолго до закрытия именно по причине этой размолвки, в которой виновата была я. Надо помнить, какое тогда было время – бурливое, взбаламученное, - время переоценки ценности, разбушевавшихся страстей, яростных споров, ожесточенных партийных разногласий, из-за которых вчерашние друзья становились сегодня врагами. Кроме того, я должна признаться, что от отца унаследовала склонность к насмешливости и довольно неприятную манеру поддразнивать человека, подметив у него какое-нибудь слабое или больное место. В детстве, бывало, отец нас изводил этим; до того доведет своим подшучиванием, что мы ревем, а он смеется, хотя потом сам жалеет, что раздразнил, и старается всеми способами загладить. Вот и мы, дети, переняли у отца эту привычку – рисовали друг на друга карикатуры, давали смешные прозвища, вышучивали и осмеивали какую-нибудь особенность характера или поведения, из-за чего нередко происходили большие драки. Впоследствии, в применении к посторонним, эта склонность к насмешливости и подшучиванию доставила мне много неприятностей и даже крупных ссор с друзьями, которые хотя и кончались примирением, но оставляли горький осадок. Я всячески старалась искоренить ее в себе – и довольно успешно, но иногда она нет-нет да и прорвется. Возможно, что и в случае с Любовь Васильевной, да еще в атмосфере партийных споров, на почве различных политических взглядов, я и тут прорвалась и позволила себе какую-нибудь бестактную выходку – не с злым намерением, ибо к этому у меня не было никаких оснований, а именно из-за своей несчастной склонности поддразнивать человека там, где это совсем неуместно.
Помимо моего близкого участия в Союзе женщин у меня образовалась некоторая связь с союзом социалистической молодежи. Союз этот преобразовался из кружка «Семья и школа» организованного профессором сельскохозяйственного института, М. И. Дукельским, и незадолго до революции, разрешенного администрацией. Членами кружка были и родители и дети-учащиеся, причем кружок сообразно возрасту учащихся, делился на отделы, и я получила приглашение руководить литературной секцией в старшем отделе. Руководить пришлось очень недолго; помнится, мы даже не успели выработать программу занятий, как произошла революция, но знакомство с молодежью у меня завязалось и еще более упрочилось, когда старший отдел кружка «Семья и школа» превратился в союз социалистической молодежи. Молодежь была славная; она часто толклась у меня по разным делам – продавали мои книжки в пользу союза, обсуждали программу вечера, который они устраивали, я читала для них лекцию «О великом перевороте» и т.д. Дальнейший ход событий нас разъединил; в некоторых мне пришлось разочароваться, как, вероятно, и они разочаровались во мне, но о других и вообще о том времени, когда я находилась с ними в тесном общении, я сохранила самые лучшие воспоминания. Иных уж нет на свете: серьезный задумчивый Кольнер, расстрелянный шкуровцами… Вера Сорокина, которая писала такие задушевные сочинения в «Группе Друзей» в народном университете – убита провокатором…
Народный университет тоже не отставал от событий. По поручению секции внешкольного образования я прочла в театре лекцию «Великий переворот». Театр был переполнен, и что особенно характерно для тогдашнего времени, в публике присутствовало много солдат. После лекции солдаты подходили ко мне и задавали вопросы о японской войне и между собою сравнивали ее с теперешней. В заключении просили повторить лекцию в казарме. Повторять ее мне пришлось еще – в пригороде Воронежа, Придаче, в сельской школе; в г. Усмани, в Нижнедевицке.Памятны мне эти поездки, особенно в Усмань. Лекция была назначена в 7 ч. вечера, а поезд из Воронежа отходил в 12. Приходим на вокзал – батюшки мои, вся платформа запружена солдатами с мешками, с сундуками, лезут в вагоны, кричат, ругаются, из разбитых окон выглядывают бородатые физиономии, заявляют, что «местов нет», на подножках висят, пробраться в вагон нет никакой возможности, что делать? А другого поезда нет до 11 ч. вечера. Обращаюсь к кондуктору, он мечется, как угорелый, машет руками, - «А что я с ними поделаю, сам не могу в вагон войти!» - К начальнику станции – он растерянно что-то бормочет. Тогда мы решили действовать сами: Ершов протолкался к вагону и обратился к солдатам с речью, что вот лектор едет в Усмань разъяснять революцию, почему она произошла и что будет дальше и как устроится жизнь без царя. К великому нашему удивлению, это подействовало: бородатые физиономии в окнах озарились широкими улыбками, послышались возгласы:
- Кто едет? Ишь, лекторша, на митингу! Разъяснять будет, что к чему!.. И насчет земли?.. Известное дело!.. Давай ее сюда! Лезь сюда!.. Да поддоржите ее!..
И не успела я опомнится, как сзади меня подхватили дюжие руки, впихнули в окно, и я очутилась в вагоне, стиснутая со всех сторон горячими солдатскими телами, в страшной духоте, пропитанной запахом пота, махорки, хлеба и дегтя. Те же бородатые лица окружили меня и с улыбками заглядывали в лицо.
- Что, не ушибли тебя? Ничего, доедем, в тесное, да не обиде! Так разъяснять едешь? Это к делу, а то наш брат не дюже понятный насчет этого! Ты и нам обскажи, что к чему…
Трудновато было читать лекцию в вагоне, пот лил с меня градом, от махорочного дыма першило в горле, толкали и в бока и в спину, напирали со всех сторон, а с верхних полок свешивались новые бороды, смотрели оттуда заспанными глазами и недоуменно спрашивали:
- Чево-й-то она тама?
- Революцию разъясняет, а ты продрых, черт дикий…
Временами лекция прерывалась вопросами, временами между слушателями разгоралась перебранка. Так мы и добрались все-таки до Усмани; здесь я уже не через окно вылезла, а как следует, через площадку, сопровождаемая напутствиями и благодарностями.
- Вот, спасибо тебе, не заметили, как и в Усмань приехали! Ты бы с нами и дальше ехала, чем спать-то, послухали бы… Занятно.
Нижнедевицк встретил меня, как давно знакомую; многие еще помнили меня с тех времен, когда я подвязалась там по холере. Пригласила меня туда учительница Третьякова от имени Общества трудящихся женщин, которое и возникло помнится по ее инициативе. Нижнедевицк как был, так и остался маленьким, сереньким городишкой; нового для меня там только и было, что электрическое освещение, заменившее собою древние фонари, возжигаемые, бывало, мрачным Фролом, в свободные от дежурства в холерном бараке часы, да прекрасное, недавно построенное здание городского училища вместо прежних стареньких, наполовину прогнивших лачужек. Лекция и состоялась в этом здании, народу было много, среди публики преобладали женщины в платочках – члены Общества трудящихся женщин с городских окраин – Чибисовки, Солдатской слободки и др. Это тоже было новое в Нижнедевицке: прежде чибисовские женщины на лекции не ходили, да и лекций никаких там никто и не читал. Вечер закончился товарищеским чаем, которым слушательницы в платочках приветливо меня угощали.
После лекции мы долго еще сидели с Третьяковой у нее на квартире, она рассказывала, как у них прошли первые дни революции, и между прочим констатировала любопытный факт, что когда отречение царя и Михаила окончательно подтвердилось, новую власть прежде всего признали и приветствовали заведомые черносотенники, купцы и кулацкого типа попы. Некоторые из них даже вступили в партию с<оциалистов->р<еволюционеров> и нацепили огромные красные банты. Это мне напомнило мне рассказ Гюи де Мопассана об одном французском мэре, который на всякий случай имел при себе две кокарды: одну французскую, с белыми лилиями, другую трехцветную республиканскую, и смотря потому, какая власть в настоящее время господствовала, он такую и носил на груди; другая же всегда хранилась в кармане про запас. Очень удобно: переворот – и сейчас же королевскую в карман, а республиканскую на грудь!
Посмеялись мы с Третьяковой, но и погрустили над этим: сколько еще всякой дряни – лицемерия, предательства, тайных подвохов – придется преодолеть прежде, чем жизнь уляжется в новые формы. То, что крушение самодержавия произошло так быстро, сравнительно безболезненно и почти без жертв, многих ввело в заблуждение; казалось, и дальше все пойдет также гладко и победоносно; революцию нашу называли «бескровной», но… не верилось что-то в это бескровие. Разыгрывался только пролог трагедии; сама трагедия была еще впереди.
Из Нижнедевицка я уезжала рано утром; до станции было 17 верст, я боялась не попасть на поезд. Городок еще спал; пустынные улицы благоухали сиренью в полном цвету; белые и лиловые гроздья свешивались из-за каждого забора и плетня, скрашивая убожество приземистых бедных домишек, грязных дворов, изрытых ухабами улиц. Выехали в поле. Покрытые росою зеленя бархатным ковром расстилались по обе стороны дороги, над ними журчали жаворонки. А из канав при нашем проезде подымались какие-то лохматые головы, провожали нас дикими глазами и снова исчезали в зарослях полыни и лопухов. По межам кое-где тоже бродили мрачные фигуры, которые завидев проезжих, пугливо ныряли в хлеба.
- Что это за люди такие? – спросила я ямщика.
- Эти что ль? Дезентиры. Которые с позиции сбежали.
- Что же это они тут бродят?
- Прячутся. Бабы ихние их не примают, потому ежели начальство узнает, что ихние мужья – дезентиры, способия лишат, а они уж набаловались, бабы-то, вольные денежки по скусу пришлись. Ну, и деревенские тоже опасаются, вот они и хоронятся по буеракам, да по ржам. Только по ночам в села заходят, конечно, жалко тоже, подают им, а то, бывает, и стащат сами чего-нибудь, куренка там, аль поросенка. Нехорошее это дело, балуются. Бабы, девки в поле хоть не ходи, обидят. Мужики страсть сердчают.
Он помолчал, потом показал кнутом на видневшуюся вдали церковь и добавил:
- Вон там намедни одного кольями забили. Вот ведь что война-то делает, сколько она народу перепортила…
Чего я боялась, то и случилось: на поезд мы опоздали, он ушел перед самым нашим носом. Мне было очень досадно; приходилось сидеть до вечера, а ямщик тоже сокрушался и, видимо желая мне помочь, отправился к начальнику станции. Вернулся довольный.
- Ничего, не обижайтесь, ваше дело на мази. Через час товарный пойдет, начальник говорит, с ним можете ехать.
Действительно дело уладилось, и через час я сидела в теплушке в обществе железнодорожного служащего-латыша, двух солдат и девочки-подростка. Ехали мы, конечно, не торопясь, а мимо нас проносились воинские поезда, украшенные красными флагами, зелеными ветками, букетами сирени; из вагонов доносились буйные крики, свист, песни, топот пляски.
- Маршевые роты, - сказал один из солдат. – Ишь, словно на свадьбу едут, а чего радуются – неизвестно.
- Ребятишки! – произнес другой. – Нешто они знают, куда из везут. Думают, небось, война-то вроде как на деревне кулачки. А вот пошлют на позиции да загонят в окопы – запоют матушку-репку! Видали мы таких, прямо жалости подобно. Пушечной пальбы до смерти боятся; как ахнет 12-ти дюймовая, они точно зайцы – «ой, мама!» – кричат.
- И все это ни к чему, - начал опять первый. – Тут не в народе дело, а в снаряжении. У них вон такая орудия есть – на 50 верст стреляет, а у нас что? Гонят-гонят людей, а все ни к чему.
- Оттого, что нет хороший хозяин, - вмешался латыш. – У немцев хороший хозяин есть, Вильгельм, а у нас что? Сам себя не умел спасать и государство потерял. С такой плохой хозяин не надо война вести. Зачем пошел? Чего искал? Он думал это ему ребеночий игрушка. А Вильгельм умный, он 40 лет на война готовил, крепости строил, пушки заливал, порох, пушки заливал, он все подавит и будет семирный император, а Германия будет, как Рим.
- Ну, это еще неизвестно, - возразила я. – А может быть, вашему Вильгельму тоже собственные солдаты по шапке накладут.
Он посмотрел на меня с невыразимым презрением – чего, дескать, ожидать от бабы? – и ничего не ответив, начал снова посапывать свою трубочку, которую все время не выпускал изо рта.
Воинский поезд все еще стоял. Румяные, безусые, совершенно ребячьи рожицы выглядывали из окон и из растворенных дверей теплушки. Одни выскакивали оттуда, куда-то бегали, другие влезали, толкались, боролись, свистели, визжали, дурачились, как дети. Пиликала скрипка, стонала гармоника. Увидали наших солдат.
- Эй, вы, крупа! От ярмана что ль тикаете?
- Мы не тикаем, мы отпушшоные.
- Знаем, какие отпушшоные, дезентиры! Видали мы их, как они по овинам да свиным катухам хоронятся!
Вместо ответа один солдат распахнул шинель, наброшенную в накидку, и показал ребятам пустой рукав. Ребята было притихли, но вдруг заметили нас с девочкой.
- Э. ребята, у них там барышни! С барышнями едут! Эй, черт безрукий, давайте нам барышень досюда!..
Девочки-девчаточки
Растеряли перчаточки!
В эту минуту поезд тронулся, ребята бросились к своим теплушкам, уцепились за подножки, вскакивали на ходу, и разукрашенные вагоны с песнями, свистом, гармошкой, все ускоряя и ускоряя бег, промелькнули мимо нас и исчезли точно какой-то нелепый сон.
- Не к чему все это… - меланхолично сказал безрукий солдат.
Наряду с лекциями и собеседованиями в казармах и пригородных селах, секция внешкольного образования организовала посылку своих членов по деревням для разъяснения крестьянам смысла совершившихся событий и изучения настроения деревни, от которой отчасти зависел дальнейший ход революции. Как они относятся к крушению самодержавия? Поддержат или не поддержат восставшие города? Какие чаяния и надежды волнуют эту многомиллионную массу в страшные и ответственные дни, когда решается судьба огромной страны? Что они думают о войне, о земле, о будущем государственном строе?..
В таком духе была составлена программа работы наших посланцев, и они разъехались по уездам. Это был все народ молодой, жаждущий деятельности, горевший революционным энтузиазмом; среди них были и рабочие слушатели Народного университета и «лишенные столицы», иначе говоря, высланные студенты. Некоторые из них сделали потом в секции интересные доклады, выдержки из которых печатались в «Телеграфе». Любопытнее всего было то, что ни один из них и нигде не усмотрел ни малейшего сожаления о свергнутом «батюшке-царе». В лучшем случае относились к факту отречения равнодушно; громадное же большинство откровенно выражало по этому поводу свое удовольствие. – «Негодящий был, туда ему и дорога!». «Для господ царь был отец родной, а для мужиков – кобель дворной, на кой он нам после того нужон!». А один старик-пчеловод выразился так:«Это правильно сделали, что царя сместили; у нас, по пчелиному делу, ежели шашел (особого рода червяк-вредитель) с головы заводится в улье, надо всю верхушку напрочь, а то и улей пропал и пчелы погибли…». Куда же делся этот прославленный монархизм «доброго русского народа», о котором вопияли не только махровые черносотенца вроде Шмакова, Маркова, Пуришкевича и др., но и многие славянофилы, либералы, даже кадеты? Конечно, и теперь в толще крестьянства гнездились приверженцы царя, по большей части те, которым и при царском режиме жилось тепло и уютно, но они пока не подавали голоса, притаились, перекрасились в защитный цвет и пели со всеми в унисон, выжидая событий. – Впрочем в некоторых селах интересовались, где же теперь царь находится и, узнав, что он со всей семьей и слугами арестован и сидит под стражей в Царскосельском дворце, задавали вопросы, строго ли его содержат и какой паек ему выдают?
- Голодом-то морить их не надо, пущай и белый хлеб выдают и всякий припент, чего полагается, а то, небось, он к нашему мужицкому хлебу-тонепривышный.
А другие советовали «построжей держать, чтобы народ не мутили», а еще лучше «в монастырь их сдать, как, слышно, в старину отставных царей сдавали, нехай сидят, грехи замаливают, грехов-то, небось у них много…».
Характерно было также то, что почти везде, как только узнавали о перевороте, так сейчас же начиналась смена властей. Иногда арестовывали и держали при волостных и сельских управлениях; других отпускали на волю с предупреждением в село больше не возвращаться. На место смещенных сажали новых, чем-либо ранее выделившихся, а в одном селе Задонского уезда, забыла как оно называется, старшиной, старостой и писарем посадили заведомых уголовников, уже отбывших тюремное заключение и возвратившихся домой. Один их них, помнится, сидел за кражу со взломом, а другой, а другой чуть ли совершил убийства, и когда наш посланный удивлялся такому странному выбору, крестьяне, хитренько посмеиваясь, говорили:
- Что ж, ничего, пущай сидят, они мужики бывалые, понатерлись, чай, в тюрьме-то, а в случáе чего, ежели к примеру, опять, как в пятом году на старое повернется, им все равно опять сидеть доведется, они привышные, сами на такое дело обрекались…
О войне все почти единогласно говорили, что «пора бы прикончить, - дюже народ отошшал», но если после замирения придется, как говорят, германцу много платить – «такой слушок в народе есть», то лучше уж поднатужиться, насколько «силов хватит». О земле и будущем устройстве без царя говорить воздерживались; однако по жадному блеску в глазах при слове «земля», можно было судить, что этот вопрос глубоко волновал крестьянство и та партия, которая решит его в благоприятную для крестьян сторону и будет хозяином положения при дальнейшем развертывании революции. Пока же никаких еще эксцессов по отношению к уцелевшим от шестого года помещичьим усадьбам не наблюдалось; видимо, памятны были кровавые репрессии столыпинского режима, поэтому и держались выжидательной политики. – Впереди мерещились в светлом ореоле неясные очертания будущего учредительного собрания. Вот соберется учредительное собрание, куда страна, свободно, всеобщим, равным и тайным голосованием пошлет своих лучших избранников. И что они скажут, так и будет.
«Вот приедет барин, барин нас рассудит…»
Наш бунаковский дом в это время был под лазаретом, наемным помещением Общества народных университетов мы почему-то не пользовались, и секция собиралась в квартире Т. Г Вашкевич, дочери председателя казенной палаты Г. С. Вашкевича, дом которого когда-то являлся центром воронежской интеллигенции вплоть до того момента, когда Вашкевич был смещен со службы министром вн<утренних> дел Зиновьевым за участие в сельскохозяйственном комитете. Татьяна Григорьевна была уже врачом, служила в земстве и тоже состояла членом секции. Собрания наши были многолюдны и проходили очень оживленно. Еще до революции в секцию вступило несколько новых членов, которые внесли с собою запас свежих сил и чрезвычайно оживили секционную работу. Революция раскрыла псевдонимы, под которыми они скрывались, и мы узнали, что среди них были представители партий с<оциал->д<емократов> и с<оциал->революционеров. Между прочим, Ю. Н. Подбельский, сын известного революционера Папия Подбельского, который дал пощечину министру народного просвещения, Сабурову, был сослан в Сибирь и погиб во время первой якутской драмы, застреленный в перестрелке конвойными солдатами. Раза два заходил к нам и М. Л. Коган-Бернштейн, сын другого участника якутской бойни,приговоренному по этому страшному делу к смертной казни через повешение. Бывают в жизни такие трагические случайности: оба эти человека, Подбельский и Коган-Бернштейнроковым образом были связаны друг с другом, начиная с совместного выступления на университетском акте 8 февраля 1881 года и кончая якутской драмой, которая для них обоих закончилась смертью – один был убит, другой повешен. По странной случайности и сыновья их очутились в Воронеже в первые «медовые» месяцы русской революции, были деятельными членами партии социалистов-революционеров и играли крупную роль в событиях того времени. Подбельского я знала ближе; с первого момента своего появления в Воронеже (под чужой фамилией) он принял самое близкое участие в общественной работе: работал и в Народном университете, и в «Телеграфе», который от наследников Исаева перешел к товариществу на паях и из «Салопницы» превратился в очень приличную беспартийную газету. Достаточно сказать, что редакторами его были: сначала известный педагог Н. В. Чехов, а впоследствии Н. И. Коробка, профессор-литературовед, лишенный кафедры за крайний образ мысли при царском режиме и вновь обретший ее при Временном правительстве во вновь открытом воронежском университете. – М. Л. Коган-Бернштейн жил в Воронеже с своею матерью, Надеждой Осиповной, и держался более замкнуто, посвятив себя целиком партийной работе.
Первые месяцы революции вспоминаются мне теперь как самое лучшее время моей жизни. Не помню, кто-то иронически назвал их «медовыми», но если уже нужны сравнения, то мне лично тогдашнее душевное состояние напоминало переживания ранней юности. Было и радостно и тревожно; все окружающее – и люди и природа – казались какими-то особенными, светлыми и прекрасными, и каждый новый день встречался восторженно, в ожидании новых, волнующих впечатлений. Да и спали мало, не хотелось спать: возвращались домой часа в 2-3 ночи, а в 8 ч. утра уже были на ногах и куда-нибудь спешили. Все думалось: не пропустить бы чего-нибудь, не опоздать бы куда-нибудь, не потерять бы без пользы лишнего часа.
Мне даже странно теперь, как работалось тогда и сколько работалось, - скажу хотя бы о себе. Я читала лекции и доклады, писала статьи, очерки, корреспонденции, отчеты о митингах и собраниях, выступала в союзах – соц<иалистической> молодежи и женщин, почти ежедневно присутствовала – днем в правлении союза женщин; вечером – на каком-нибудь митинге или заседании, или секции вн<ешкольного> образования, или в редакции «Телеграфа»; кроме того надо было время от времени забежать в школы грамоты, посмотреть как там идет дело или в Никитинскую библиотеку, где я состояла членом ревизионной комиссии. И все-таки казалось мало, являлась боязнь что что-то не доделано, что упущено что-то важное, без чего все пойдет не так, как надо. – И все так; все дорвались до свободы и спешили наверстать упущенное; это немного напоминало пятый год и начало шестого, но тогда еще Николай Романов прочно сидел на своем месте за спиною семеновцев и преображенцев, а теперь этого идола уже не было, и я в своем «Гимне революции», свободно тогда напечатанном в свободной печати, могла громко и смело сказать:
Мы идем! В руках могучих молот весело гремит,
Гнется звонкое железо, сталь послушная звенит,
Братской кровью обагренный,
Рухнул идол побежденный… Мы идем!..
Правда где-то в подсознательных глубинах мозга временами сверлил червяк сомнения – ведь это еще не все! – и хотя не было тогда блоковских «Двенадцати», но само собой напрашивалось предупреждение:
Держите шаг
Революцьонный
Не дремлет враг
Неугомонный…
А пока спешили жить и работать. – С января жил у нас саратовский земляк и старый приятель И. И. Майков; дела службы закинули его в Воронеж, мы затащили его к себе, а потом, когда произошла революция, ему, для ликвидации служебных дел, пришлось застрять в Воронеже. Воспользовавшись этим, мы и его втянули в работу; несколько раз он выступал с докладами о деятельности Народной Воли и своими воспоминаниями о временах минувших и в союзе соц<иалистической> молодежи, и у солдат, и у женщин, еще где-то, не помню. Выступления его имели успех необычайный: и репутация его, как старого революционера, 15 лет своей жизни проведшего в самых глухих закоулках Якутии, и его импозантная внешность типичного народовольца, и оригинальная манера красочно и сжато рассказывать о героической борьбе Народной Воли с самодержавием производили фурор. Однажды, после его доклада, в перерыве, на меня налетела какая-то взъерошенная дама или девица и с места в карьер осыпала градом вопросов:
- Скажите, кто это? Где он живет? Правда ли, что он один и тех, кто бросал бомбы в Александра II? Познакомьте меня с ним! Говорят, он ваш друг… Ах, пожалуйста!..
Догадавшись, что эта особа принадлежит к числу тех оголтелых психопаток, которые собирают окурки и объедки знаменитых писателей, актеров и теноров, я поспешила от нее отделаться, наврала ей, что Майков скоро уезжает, что никаких бомб он никогда не бросал, а главное, что человек он очень суровый, неприветливый и терпеть не может новых знакомств, - особенно с женщинами. Отстала.
Наши интересные дружеские сборища у Т. Г. Вашкевич были прерваны крупным семейным событием - у нее родился сын. Между членами секции и ею установились такие тесные, товарищеские отношения, что мы тоже решили как-нибудь отметить это событие. Матери были поднесены цветы, а ребенку соска; этот необходимый предмет первых дней человеческой жизни был изящным бантиком из красных лент прикреплен к листу бумаги, на которой я нарисовала красное знамя с надписью «Земля и Воля», а под виньеткой стихи:
«Сыну дорогого товарища нашего Татьяны Григорьевны Вашкевич-Кожевниковой на предмет поднесения республиканской соски».
Милый мальчик! Незнакомцем
Ты на сей явился свет,
Но что ты – республиканец,
Никаких сомнений нет.
Ты родился на пороге
Яркой радостной весны,
И не будут тебе снится
Деспотизма злые сны.
Не увидишь ты жандармов,
Ни нагаек, ни тюрьмы, -
Что давило, что теснило
Отчего страдали мы.
Смело, гордо и свободно
Соску эту ты соси,
И без всякого стесненья,
Во все горло голоси!..
Теперь этому мальчику почти 15 лет. Интересно, что из него вышло?

Date: 2017-03-05 04:51 pm (UTC)
From: [identity profile] alex-dragon.livejournal.com
Весьма недурно написано, живо, колоритно и внятно.

А это какая Дмитриева, вот эта: https://ru.wikipedia.org/wiki/Дмитриева,_Валентина_Иововна ?
Edited Date: 2017-03-05 04:53 pm (UTC)

Date: 2017-03-05 04:58 pm (UTC)

Всё уже было

Date: 2017-03-05 05:36 pm (UTC)
From: [identity profile] livejournal.livejournal.com
Пользователь [livejournal.com profile] alex_dragon сослался на вашу запись в своей записи «Всё уже было (http://alex-dragon.livejournal.com/294824.html)» в контексте: [...] 2 [...]

Date: 2017-03-06 07:32 am (UTC)
From: [identity profile] skier69.livejournal.com
Очень интересно! Замечательная женщина! Продолжайте, пожалуйста.

Profile

voencomuezd: (Default)
voencomuezd

April 2017

S M T W T F S
      1
23 4 5 6 78
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 28th, 2017 05:06 pm
Powered by Dreamwidth Studios